Культурный слой / Портрет явления
№ 6 (34), 10 мая 2007 г.

Великий и могучий «олбанский» язык

Надписи на стенах, заборах и партах всегда были своеобразным индикатором происходящих в стране перемен. Иногда они отражали злободневные политические реалии («Свободу Андрею Климентьеву!»), иногда — желаемый ход спортивных событий («Локомотив — чемпион»), иногда — душевные терзания вполне определенного, конкретного человека («Никто меня не любит, никто не понимает, пойду я на помойку, объемся червяков...»). При этом они редко могли порадовать стороннего наблюдателя грамматическими или орфографическими изысками: дальше банальных ошибок и трехбуквенных аббревиатур дело, как правило, не шло. Ситуация стала меняться в самое последнее время, когда все больше и больше стал заявлять о своих правах так называемый «олбанский» язык, сконструированный в недрах сайта udaff.com (вдохновитель и организатор — Дмитрий Соколовский) и получивший огромное распространение на всем постсоветском пространстве.

Основой «олбанского» языка как раз и является возведение ошибок в правило, говоря иначе, своеобразный культ ошибки, которая превращается в единственно признаваемый принцип. К нему, в свою очередь, присоединяется несколько технических приемов, обеспечивающих в случае необходимости «перевод» с русского языка на «олбанский». Это, во-первых, кредо «пиши, как слышишь», во-вторых, написание в конце слов тех шумных звонких согласных, которые в произношении невозможны (классические образцы — «превед» вместо «привет» или «красавчег» вместо «красавчик»), и, в-третьих, использование буквосочетания «сч» на месте буквы «щ».

Следование этой триаде и привело к таким повсеместно известным чеканным формулам, как «Аффтар жжот» (= создатель данного текста выше всяческих похвал), «Аффтар выпий йаду» (= данное произведение никуда не годится), «пеши есчо» (= радуй нас новыми творческими успехами) и т.д.

На первый взгляд может показаться, что перед нами нечто необычное, ставшее результатом целенаправленной злой воли, напрочь забывшей о любых существующих традициях. Но на самом деле язык «падонков» (так еще довольно часто называют «олбанский» язык) имеет весьма солидную предысторию.

Начнем с того, что от него — пусть и самым парадоксальным образом — прямо-таки веет книжной ученостью. В качестве доказательства достаточно привести строго научную фонетическую транскрипцию начала повести Тургенева «Муму»: «В адной из аддаленных улиц Масквы, ф серам доме з белыми калоннами, антресолью и пакривифшымся балконам жыла некагда барыня, вдава, акружонная многачисленнай дворней...» Как видим, и Тургенев в какой-то степени «жжот», хоть и не подозревает об этом.

Помимо навыков транскрибирования (скорее всего, школьного, а не вузовского), «олбанский» язык опирается и на достижения незабвенной рок-культуры семидесятых. Те, чья молодость пришлась на эпоху катушечных магнитофонов и виниловых дисков, конечно же, помнят английскую группу «Slade», которая прославилась не только фантастическим хриплым фальцетом Нодди Холдера, но и тем, что сознательно искажала слова в названиях альбомов и песен (за что и была официально признана крайне пагубным явлением для британского школьного образования). Чтобы не вдаваться в подробности перевода, сошлемся лишь на такие композиции, как, например, «Look Wot You Dun», «Gudbuy T Jane» и «Coz I Luv You».

Путешествуя по генеалогическому древу «олбанского» языка, нельзя обойти вниманием и безымянных предшественников отечественного постмодернизма — анонимных создателей псевдохармсовских анекдотов о русских писателях-классиках (установить, кто входил в этот не афишировавший себя круг, сейчас практически невозможно: слишком много желающих погреться в лучах чужой славы). В одном из этих анекдотов (и как тут не вспомнить, что сам Хармс предпочитал написание «анегдот») в образе настоящего интернет-»падонка» предстает не кто-нибудь, а бессмертный создатель романа «Что делать»: «Шел Пушкин по Тверскому бульвару и увидал Чернышевского. Подкрался и идет сзади. Мимоидущие литераторы кланяются Пушкину, а Чернышевский думает — ему. Радуется. Достоевский прошел — поклонился. Помяловский, Григорович — поклон, Гоголь прошел — засмеялся так и ручкой сделал привет, — тоже приятно. Тургенев — реверанс. Потом Пушкин ушел к Вяземскому чай пить. А тут навстречу Толстой — молодой еще был, без бороды, в эполетах. И не посмотрел даже. Чернышевский потом писал в дневнике: «Все писатели хорошие, а Толстой хамм. Потомучто графф».

Как известно, сайт udaff.com позиционирует себя как центр гипертрофированной маскулинности, выражающей себя в постоянных медитациях на тему «сисек», бухла, борьбы с гомосексуализмом («отстрела пидоров»), поставленных на конвейер гетеросексуальных подвигов и т.д. В этой связи закрадывается подозрение, что в число идейных вдохновителей проекта следует зачислить и незабвенного Карлсона, который живет на крыше (при всей его весьма расплывчатой половозрастной идентичности). И в самом деле, почти все признаки принадлежности к славной корпорации «падонков» налицо: ролевая игра в красивого мужчину, находящегося в полном расцвете сил, культ еды, явные признаки отсутствия равнодушия к прекрасному полу и т.д. И, конечно же, самое главное — «олбанский» колорит его записок, адресованных фрекен Бок и дядюшке Рулиусу («В мире зкасок тожи лубы булочкы...» и проч.).

Теперь о том, какую социальную функцию несет сегодня «олбанский» язык. По утверждению самого Дмитрия Соколовского, используемые в нем приемы следует воспринимать не как ошибки, а как своеобразные «иероглифы», направленные на создание исключительно смехового эффекта. Иными словами, нам предлагают поверить, что «олбанский» язык представляет собой разновидность совершенно невинного стеба, позволяющего хотя бы на время сбросить оковы ненавистной орфографической регламентации (уйти из наскучившего царства «культуры» в мир бесконечно свободной «природы»). С этой точки зрения, перед нами довольно примитивный руссоизм, хоть и рядящийся в одежды XXI века.

Однако на проблему можно посмотреть и с другой стороны, и тогда все станет значительно серьезнее. Так, если мы вспомним, что границы нашего мира совпадают с границами нашего языка, то увидим, что «олбанское» наречие, подобно раковым метастазам, разъедает привычную структуру реальности, подменяя ее целостность тем единственным «срезом», где действуют законы и нравы «падонковского» сообщества. При таком подходе «олбанский» язык превращается в своеобразное лингвистическое Косово, грозящее стать эпицентром будущих — и совсем уже не филологических — потрясений.

Когда-то Грибоедов устами Чацкого сокрушался по поводу того, что у нас «на съездах, на больших, по праздникам приходским господствует еще смешенье языков французского с нижегородским». От этого господства сейчас, конечно, не осталось и следа, так как сочетание «прононса» с «оканьем» влечет за собой целый ряд артикуляционных неудобств, терпеть которые захочет далеко не каждый. Судьба же «олбанского» языка может сложиться куда более счастливо, ведь его адептам и пропагандистам не придется напирать на «о» и зажимать нос двумя пальцами: ниша письменного общения (в том же, например, интернете) не предполагает каких-либо тонкостей произношения.

К тому же «олбанский» язык так и просится в большую политику, где властные структуры давно уже испытывают острую нехватку псевдодемократической упаковки для своих решений и проектов. Когда Миронов, например, предлагает законодательно закрепить возможность для действующего президента остаться на третий срок — это одно. А вот если бы он выдвинул лозунг «Володя, рули есчо!» — это было бы совсем другое, почти что близкое и родное большинству сегодняшних россиян.

Язык, как известно, до Киева доведет. Куда приведет нас «олбанский» язык, никто, увы, пока толком не знает. Может, на майдан Незалежности? Поговорим — увидим...