Культурный слой
№ 133 (1691), 26 ноября 2010 г.

Письма о нелюбви: востребовано!

Самый спорный нижегородский спектакль в очередной раз собрал аншлаг

Письма о нелюбви: востребовано!

Фото Георгия Ахадова и Андрея Зайчикова

Героев Патрика Марбера очень легко «закрыть». Что, собственно, и сделали молодые люди, с которыми я возвращалась со спектакля театра Zooпарк в прошлый вторник. Мы летели в автобусе по метромосту (позднее время и никаких пробок!), осыпанный огнями город оставался позади, по сторонам где-то там, далеко внизу, пугающе темнела тяжелая ночная вода. Мои собеседники оказались «правильными» — в отличие от героев спектакля «ФАК`S», который мы только что посмотрели на малой сцене ТЮЗа.

Говоря «правильные», не иронизирую. Я действительно порадовалась тому, что упакованные по всем суперсовременным стандартам мальчики рядом со мной оказались такими чистыми и светлыми и дай Бог им такими остаться. «Я понимаю весь трагизм жизни этих героев, но разве вам не мешало, что они говорят вот так, на таком языке? — спросил меня один из них. — Ведь обо всех этих проблемах можно писать по-другому, и об этом писали Толстой, Чехов! Почему обязательно — так?».

Клиника доктора Марбера

Видимо, так, да не так. И сегодня мало уже «Крейцеровой сонаты» и чеховских драм, чтобы разобраться в запутанных соотношениях инстинктов, животной тяги и высоких стремлений представителей рода человеческого. Иначе критика не называла бы шокирующего и жесткого драматурга Патрика Марбера новым Чеховым. Эгоистичные, себялюбивые, сквернословящие, страдающие и одинокие английские пациенты Марбера заселили сцены многих театров в разных странах мира. Его наиболее известная пьеса «Closer» (переводят иногда «Близость», иногда — «Ближе») выдержала уже, пожалуй, сотни постановок. «Правильный» семьянин, отец троих детей, доктор Марбер диагностирует очень серьезную болезнь. От нее пробуют лечиться. Втайне, в отсутствии врачей и психологов, смутно понимая: дело не в физическом отсутствии любви и не в распаде института брака, а в каком-то случившемся кардинальном изъяне, поломке всего человеческого состава. Во всеобщей инфицированности, если можно так сказать. Всеобщей, независимо от политического строя и географии. Иначе позавчера не было бы такого переаншлага на нижегородском спектакле, и люди не стояли бы над стенкой за спинами более удачливых «обилеченных» зрителей. И не было бы цветов.

Спектакль Театра одновременной игры Zooпарк, поставленный режиссером Александром Ряписовым как раз по марберовской «Близости» и разыгранный четырьмя очень популярными в Нижнем актерами, начинается для зрителя с небритого подбородка и губ на экране. Некий субъект, облизываясь и поджимая губы, как бы совсем несерьезно сообщает «краткое содержание» предстоящего действия: «Случайная встреча». Перечисляет действующих лиц, их статус и род занятий. Главные мужские партии в четырехугольнике отданы неудавшемуся писателю-автору некрологов и врачу-дерматологу. Это и у Марбера так: смертельно-паталогические профессии героев-мужчин уравновешены жизнеутверждающими женскими — стриптизерша и фотограф. А «случайная встреча» — лейтмотив каждой судьбы, и именно в такую вязь случайных неслучайностей погружают нас, зрителей, драматург и режиссер.

Екатерина Суродейкина в роли Алисы появляется в напяленном поверх немыслимого платья-бикини грубого пальто или, вернее, какого-то пальтового обрезка, в мальчуковых бутсах и сползающих гетрах. Трудно представит что стриптизерша — именно она. У героини совсем по-детски сбита коленка и странный шрам на другой ноге… К тому же, у девочки, кажется, сколиоз, она сутулится, втягивает шею, кстати и некстати размахивает руками. Этот точный по выразительности первоначальный зрительный образ чуткого зрителя сразу настроит на возможные открытия: все не то, чем кажется. Он заставит много и много раз почувствовать острую, ранящую жалость к этому залетному городскому воробышку — даже когда воробышек грубит и с ее губ срываются нецензурные выражения.

Анна, святая Анна…

В отличие от Алисы появление Анны, кажется, не сулит никаких надрывов и драм. Молодая, уверенная в себе и, судя по всему, успешная женщина-фотохудожник, может легко и элегантно отшить впавшего в столбняк от ее зрелой красоты мужчину. В то же время она спокойно признается ему, что читала его книгу («точную книгу о сексе и любви») до четырех утра и не могла из-за нее (него?) заснуть. Она точно формулирует свои мысли и не боится озвучивать их вслух. На протяжении всего действия она будет держать себя в руках, что бы ни случилось. Но между Анной первого акта драмы и Анной, стоящей под дождем в финале спектакля, — огромная непреодолимая пропасть, и актриса Наталья Кузнецова, при сдержанной манере игры, наполняет это пространство настоящим драматизмом. Там, в будущем, спустя полгода, год или еще сколько-то времени после «случайной встречи», связавшей всех четверых, потерпев сокрушительное поражение, он, почти отвернувшись, будет слушать и исповедь своего бывшего любовника Дана (Олег Шапков), и необязательные рассуждения своего бывшего мужа, доктора Ларри (Лев Харламов) с лицом отрешенным и прекрасным, с застывшими, но так и не пролившимися слезами в глазах, и это молчаливый крупный план, увиденный нами уже безо всяких проекций на экран, врезается в нашу память, может быть, навсегда. «Что случилось с вашим мужем?» — допрашивала ее Алиса при первой их (случайной!) встрече в фотоателье. «Женщина моложе меня», — ответила тогда Анна. И вот снова женщина моложе ее, да не женщина фактически, девочка, строптивая и одинокая, когда-то нанесшая сама себе увечье из-за своей оставленности и одиночества, и эта девочка теперь мертва, попала под грузовик, попала окончательно, а не так, как в тот раз, когда ее случайно чуть не переехал таксист, везший Дана в аэропорт… И Анна стоит под дождем, молча слушает мужчин, с которыми была близка и она, и погибшая девушка, мужчин, которые говорят ей об умершей Алисе, о своей вине, о себе, себе, себе… Удивителен этот длящийся молчаливый план, этот сдерживаемый плач по себе, по Алисе и по всем алисам… Актриса сумела в эпизоде, не произнося ни слова, рассказать о горьком поражении и одиночестве своей героини, а может быть, и о великом одиночестве женщины вообще в этом мире. В спектакле много «непрямых» рефренов. Анна — фотограф. Алиса оценивает ее искусство прямолинейно и запальчиво: «Ложь! Но это именно Анна, еще в их первую встречу, сумеет выхватить из череды неустойчивых движений и состояний Алисы этот удивительный, вглядывающийся прямо в душу, трагический крупный план — плачущей Алисы. Плачущей и, может быть, даже не замечающей, что она плачет.

Человеческий зоопарк

Но до этого финала будет много смешного, нелепого, фривольного. Катастрофа нарастает исподволь, никак не обозначая себя, не посылая никаких знаков. Обыкновенная жизнь. Ревность, измены, выяснения отношений. Очень современная жизнь: слово «трахать» звучит в ней постоянно. Герои, такие разные и по характеру и социальному статусу, как только дело касается интимных отношений, становятся удивительно одинаковыми и — удивительно бездарными. Любовь, сфера чувств и отношений, то защищенное пространство, куда все они стремятся, что мучительно желают обрести, чтобы выйти из очерченного замкнутого круга. И что, как оказывается, не дается, ускользает из рук.

Разнофактурность главных звезд Zooпарка, Льва Харламова и Олега Шапкова, как нельзя кстати пришлась на марберовских персонажей. Близорукий интеллигент-очкарик, рыцарь, быстро устающий от роли старшего и зовущий маму в беспокойном сне, — конечно, Шапков. Язвительный врач-диагност, с низким голосом и взглядом-рентгеном, звезда секс-чата, прячущий за внешней развязностью собственное надорванное сердце, перемещающийся в пространстве стремительно и упруго, несмотря на излишнюю полноту, — конечно. Харламов. Их поединки, противостояние начинаются со случайной встречи в приемном покое, куда Дан-Шапков привозит пострадавшую в ДТП Алису. Их одинаковость (равность), незащищенность и одновременно вдруг проявляющаяся ущербность подчеркивается автором текста и режиссером постоянной сменой ролей: они все время становятся друг другом, но не потому что такие чуткие, а потому что, наоборот, неустоявшиеся, текучие, морально индифферентные и потому — опасные и для себя, и для тех, кого пытаются любить.

Как это будет по-русски?

Английский драматург сделал, кажется, невозможное: очень точно схватив сегодняшние проявления в области чувств, интимной стороны жизни, автор пьесы заставил героев в самые напряженные и драматичные моменты поочередно переходить на ту самую ненормативную лексику, которая так пугает многих в «новой драме». Но в «ФАК`Sе» это не мат как таковой, это — безъязык современной цивилизации, утратившей как ощущение сакральности, так и границы табу. Мотивы и грандиозные образы библейской Песни песней, горчаще-солоноватый привкус бунинских «Темных аллей», набоковский подробный эротизм — выветрились и смешны для вечно спешащих и на ходу «делающих любовь» жителей Земли-2010. Ахматовой достаточно было сделать закладку в своем стихотворении — положить огненный кленовый лист на Песню песней — чтобы вспыхнула вся земная чувственность, все напряжение любви.

В марберовской безнадежной конструкции герои, тоскующие, возможно, именно по таким страстям, не делают пауз даже для того, чтобы подобрать слова для называния неназываемого. Или чтобы перейти из одной постели в другую. Доктор Ларри, возвращаясь из командировки, мимоходом, походя, предлагает жене: «Может, перепихнемся?». Он не видит при этом ее лица. А в следующую минуту делает признание: в Нью-Йорке он переспал с проституткой, так как ему нужен был секс, просто секс, ничего такого. Еще через какое-то время он станет допрашивать жену об измене. А еще через какой-то промежуток времени такой же допрос устроит Анне Дан. А потом — точно такой же, слово в слово, со всеми физиологическими подробностями, — Алисе… «Ты кончила? сколько раз? тебе было хорошо?» — кричит вбешенный Ларри, а за ним — Дан. Они требуют подробностей. Дан даже мотивирует свою ярость тем, что «правда — это его наркотик».А женщины даже не знают, как ответить: «Да. Нет. Не знаю. Иначе». А потом, когда вконец устанут от таких «выяснений отношений», перейдут на ту же лексику: «Отъ… сь». Случай из жизни: знакомый режиссер рассказывал, как во время репетиции по вполне классическому произведению актеру никак не давалась фраза «Ты мне желанна» — ну, просто язык у него деревенел, отказывал и все время норовил произнести привычное «Я хочу тебя!». Это смешно ли печально?

…Так же, как невозможно однозначно определить «жанр» самой рискованной сцены, когда двое мужчин, Дан и Ларри, переписываются в чате. Режиссер тут строго следует указаниям драматурга: «Это безмолвная сцена». То, о чем говорят в интернет-пространстве взрослые незнакомые люди, высвечивается на экране. Реальные же Ларри и Дан полеживают на полу, один дома, расслабившийся, полуодетый, другой, предположительно, на рабочем месте, в больнице. Они периодически стукают ладонью по пластику-клавиатуре и — безмолвно же! — реагируют на очередное «смелое» послание собеседника. Но виртуальный этот мальчишник, неприличный, на грани или вообще уже за гранью, в какой-то момент — вопреки произносимым неприличным словам — начинает отсвечивать настоящей драмой неприкаянности и мужского одиночества. «Фирменный знак» Zooпарка — умение совмещать, круто перемешивать эти, казалось бы, несоединимые пласты, комичного, шутовского и даже вульгарного и — драматичного, глубокого, — не просто срастаются с марберовской рискованной фразой, но и «очеловечивают» ее, вскрывают, если можно так выразиться, ее перпендикулярность человеческой природе. Если бы английский драматург знал о существовании нижегородского театра Zooпарк, то, думаю, в своих примечаниях к «Близости» написал бы: «Пьеса рассчитана на актеров Harlamov&Shapkov, но при случае ее могут играть и другие актеры».

Пластиковый рай

Zooпарк обозначил жанр поставленного спектакля как «квадрокомедия», комедия на четверых. В спектакле, действительно, есть много смешного, и зрители то и дело фыркают — не столько слышат нецензурщину, сколько схватывают какое-то нарастающее несоответствие всего всему. До поры до времени да комедийное. Тем более что интрига закручивается лихо — развлекавшийся в интернете паинька Дан вызвал на свидание «в реал» автора безудержных сексуальных фантазий доктора Ларри, и док приехал к месту встречи, как и договорились, надев белый халат. Напоролся на Анну. Ларри и Анна разыгрывают двусмысленную сцену с отменным тактом и тонким юмором. Зрители покатываются со смеху, наблюдая, как плотный приземистый док ходит перед ничего не понимающей Анной, то и дело, будто невзначай распахивая свое пальто и демонстрируя — халат. И, наконец, сурово спрашивает женщину: «Почему я чувствую себя извращенцем?». Сцена из классической комедии положений, просочившаяся в наш век, могла бы (и на какое-то время становится) пикантным домашним фольклором в союзе Ларри и Анны. Но не спасает их от распада…

Режиссером найдена очень точная метафора современного урбанистического рая. Как будто все рекламные слоганы, все призывы управлять мечтой, почувствовать превосходство, ощутить скорость и вкус совершенства сконцентрировались, материализовались вокруг наших героев. Как будто все современные вещи-трансформеры, обездушенные, пустые и агрессивные, собрались вокруг них на крохотной сценической площадке, где, скрывая свою сущность (пустые пластиковые контейнеры!), прикидываются то больничными каталками, то респектабельными кабинетными столами, то компьютерами, то столиками в ресторане, автомобилем, старинным памятником, живым парком. Мечта любого рекламщка! И дьявольский обман. Жители мегаполиса переходят из одного пластика в другой, почти не замечая подмен и расставленных ловушек: дом, больница, аэропорт, офис, морг. Не существующие вещи-трансформеры таинственным образом связаны с душами героев: даже самая искренняя из четверки, Алиса, оказывается не Алисой вовсе, а таким же перевертышем, придуманным персонажем, человеком, укравшим имя с памятника, — у девушки из позапрошлого века, когда-то кого-то спасшей ценой собственной жизни.

…Поставить такой спектакль в нашем внешне целомудренном и настаивающем на собственной непогрешимости городе, — это не только эстетическая смелость. Это акт гражданского мужества. И я рада, что у этого непростого, горького и нежного, несмотря на жесткую форму и обилие «неформата», спектакля есть свои зрители. Которые приходят снова и снова. Которые бурно обсуждают его в ночных автобусах, взахлеб рассказывают о нем родителям (!), волнуются после него и не спят, напряженно осмысливая жизнь.