Культурный слой
№ 35 (1883), 30 марта 2012 г.

Как с нас сорвало крышу

Зрители созваниваются и обсуждают спектакль. Такого давно не было

Как с нас сорвало крышу

Фото Георгия Ахадова

Скафандр бы точно не помешал. И кислородный баллон (подушка) тоже. В какой-то момент в наэлектризованной атмосфере премьерного спектакля театра «Zooпарк» «Человек-подушка» становится трудно дышать в самом прямом, физическом, смысле слова. Могу понять коллегу, прокричавшую на весь мир: «Не-е-ет, пьеса какая-то нереалистичная, не про нас!»

Сказка о Девочке-Иисусе

Почти братья… (Валентин Омётов, Лев Харламов)

Режиссер Ирина Зубжицкая

Катя, небожительница ты наша, ты не права. Даже внешний, событийный ряд — не только в мозгу человека по фамилии МакДонах (автора пьесы «Человек-подушка»), пугающего мир своими ирландскими страшилками. Официальная статистика: в развитых странах мира каждую неделю из-за небрежности или жестокого обращения умирает 66 детей в возрасте до 15 лет. Крышу сносит от ежедневных новостей: приемные родители чуть не до смерти замучили ребенка, двое погибли в пожаре, шестеро утонули в море, восемь новорожденных умерли в больнице, двое провалились в канализационный колодец. В детской комнате на «Булгарии» не выжил никто. Бич 2012 года — массовые детские отравления: Калининград, Великий Устюг, Приморский край, Челябинск, Тольятти. Детские суициды в Москве — с помощью «инструкторов». Как будто совершается невиданное масштабное жертвоприношение и Гамельнский Крысолов XXI века уводит от нас наше будущее.

Удивительно резонируют спектакли театра «Zooпарк» с чем-то, что куполом накрывает планету. Настоящее искусство всегда «слышит» подземные гулы. «Рифмы» с действительностью способны вызвать шок. За несколько дней до премьеры «Подушки» страну взорвало — от издевательств в отделении полиции в Казани скончался подозреваемый. Спектакль по пьесе МакДонаха начинается со сцены избиения двумя веселыми полицейскими неуклюжего задержанного… Молодых казанских полицейских случайно звали не Ариэль и Тупольски? А если в спектакле вам покажется надуманной сцена с распинаемой девочкой, вспомните про недавний кощунственный панк-молебен Pussy Riot. И о расстреле детей в Тулузе на этой неделе. Это линия противостояния.

Драматург Мартин МакДонах — жесткий диагност. Как в свое время доктор Чехов. С его текстами трудно работать. Сюжет ведь прост. Полицейские допрашивают некоего Катуряна, автора мрачных рассказов о пропавших детях. Полицейским нужно признание — на днях произошло несколько злодейских убийств. Писателя бьют. Брат писателя, умственно отсталый Михал, сознается, что это он убил детей, инсценируя рассказы брата. Катурян, в ужасе и, сострадая ненормальному брату, душит убийцу подушкой. Предварительно рассказав ему его любимую сказку о Человеке-подушке, который помогает обреченным на скорбную жизнь детям уйти из этого мира. Писатель берет вину за убийства на себя — спасите только рукописи. Если идти только по внешнему слою, может получиться клинический ужастик или декадентский нуар. Наверное, поэтому не так много удачных постановок МакДонаха. Пьеса же, по выражению одной зрительницы, про то, «что с нами со всеми не так». Для бесстрашного «Zooпарка» и Ирины Зубжицкой, с ее отнюдь не «дамской» режиссурой, оказалось возможным освоить этот многомерный текст.

Спектакль — совершенен. В нем нет ни одной «пустой» мизансцены, ни одного «неработающего» диалога. Режиссерская концепция, игра актеров, сценография, музыка, костюмы, свет — все на высоте, все одинаково значимо.

Отдельная благодарность художнику Александру Лаврову и режиссеру Ирине Зубжицкой — за сдержанность. Никаких кафельных плиток, на которых так эффектно могло бы расплыться кровавое пятно. Никаких пыточных камер. Никакого намека на паталогический триллер. Хотя в авторских ремарках то и дело: «Труп ребенка садится на кровати», «Мертвый Катурян медленно встает…». Как это поставить и сыграть, чтоб не превратить в дешевый аттракцион с кетчупом-кровью? И не дурачит ли нас этот ирландец с холодными голубыми глазами и упрямо сжатым ртом? В самом ли деле «труп встает» или мы имеем дело с неким «иным» пространством и «иным» типом зрения? Лавров строит это пространство, используя минимум средств: черный кабинет малой сцены, стена, отделанная листами железа (об нее при случае очень удобно шмякнуть подследственного), металлические шкаф, табурет, стол, железная цепь, ведро. Минимализм декораций окупается их функциональностью. Стена-трансформер хранит в себе «фамильные скелеты»: потайные комнаты, шкафы, сейфы с рукописями и адский гараж, из которого взбешенный Ариэль выводит свой пыточный «аппарат» — немыслимую помесь мотоцикла и электрического стула. Стоит сдвинуть одну из металлических пластин — откроется еще одна фантастическая картина: милый домашний стенд с пыточными инструментами, светящийся стеклянный куб с убиенным дитятей. Ужасный лысый пупс вдруг «оживет» и начнет, пугая зрителей, стучать в хрупкое стекло. Это пострашнее, чем потоки бутафорской крови: от ожившей куклы всегда веет потусторонностью и смертью.

Введение в спектакль элементов кукольного театра позволяет режиссеру избежать натурализма, а странный, пугающий текст МакДонаха прочитать адекватно — как кошмарное сновидение, метафору мучительного погружения в бессознательное. Разномасштабные фигурки (люди и куклы) создают новую, более сложную образность. Так злые приемные родители (Татьяна Ягунова, Владимир Червяков) после кощунственной сцены нового распятия попросту смахивают девочку-куклу в выдвинутый ящик стола — как ненужную бумажку.

Зрители говорят о своем потрясении. Доктор искусствоведения Нина Шалимова, приехавшая в Нижний в качестве члена жюри фестиваля «Премьеры сезона», тоже употребила это слово. Оно оправданно. Лев Харламов, например, отважно проводит своего Катуряна через череду взаимоисключающих эмоциональных состояний. Он то заискивает перед своими истязателями, то каменеет, вспомнив о своем человеческом достоинстве, то с упоенностью графомана цитирует собственные тексты. Прозорливец и слепец, талант и бездарность, он вызывает сочувствие и… раздражает. Как Харламову удается убедительно существовать в этих противоположных регистрах одновременно — тайна.

Тайной веет и от фигуры следователя Тупольски, блестяще сыгранного Александром Сучковым. Даже Немая Девочка — Сашенька Шапкова — врезается в память. Нездешняя посланница! Дизайнер спектакля Марина Печекладова придумала «говорящие» сценические костюмы (редкость в нижегородском театре!): мягкий, «плюшевый» Катурян, «мушкетер» Ариэль (очень точная работа актера Валентина Омётова), холодный «наци» Тупольски, черно-белые «восточные» перевертыши — родители.

Но главное потрясение — Сергей Блохин. Большой, фактурный, почти всегда царственно-вальяжный на сцене своего родного театра драмы, Блохин в роли «отсталого» Михала даже физически становится другим. Трикотажные растянутые штаны, доходящие до подмышек, голубенькая, с детским принтом, фланелевая рубашечка, блуждающая потусторонняя улыбка, ясные детские глаза, руки, прижимающие к груди тряпичную куклу. Жмурится и моргает, как брошенный котенок. И вдруг слово — гениальное, точное! Со времен «Человека дождя» и формановского «Полета над гнездом кукушки» мы не видели такого пронзительного, такого неприкаянного и лишнего в этой жизни героя. Неужели он в неведении своем и правда убил?

Спектакль провокативен, не прост. Он о природе зла. О творчестве. Об ответственности — за слово, за человека, за собственную душу. И в этом смысле — религиозен. Как религиозен и весь непростой нуар МакДонаха.