Культурный слой
№ 57 (1905), 25 мая 2012 г.

От потопа до Содома

От потопа до Содома
«Новая» в Нижнем» уже писала о спектакле театра «Zоопарк» «Человек-подушка». Культурный обозреватель Елена Чернова высказалась в большой полемичной рецензии. На которую у меня есть ответ.

Вот уже второй месяц спектакль идет при полном зале и высоковольтной электрической атмосфере в нем. Даже не на одном дыхании, а скорее на… нехватке воздуха, того духовного, совестливого кислорода, без которого мы как-то привыкли обходиться в жизни. Притерпелись. Очерствели. Забаррикадировались.

Отвыкли вот так тонкой кожей воспринимать несправедливость, зло, чужую беду. Действительно — «чужую»!

Парадокс, но общество упорно, на протяжении длительного времени придумывало массу законов и правил, чтобы жизнь отдельного человека стала максимально правильной, комфортной и безопасной. А на деле получилась беда, непонимание, одиночество. Все свелось к какому-то фатальному абсурду, так печально подмеченному апостолом Павлом («Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»).

Где смыслы? Где цели? Куда идем?

Философы и политики говорят: к свободе, либеральным ценностям, уважению прав личности. Все как прописано в конституциях. Не к столу сказано, на заборе тоже много чего написано. И даже нарисовано.

Сюжет пьесы изначально также абсурден, жесток и, подобно тюремной робе, надет на насилие, как на манекен. Такое устрашающее пугало на огороде, но еще и стреляющее, пинающее ногами, сковывающее наручниками. Спектакль настолько реалистичен по эмоциям, что первые полчаса хочется реально вступиться за жертву, вызвать милицию или, в крайнем случае, просто убежать. Но удерживает остальной народ, который, пусть и в ступоре, но продолжает выступать в роли наблюдателя (зрителя!). Да еще краем глаза начинаешь замечать пластиковые бутылки вместо дубинок и нелепые костюмы «из подбора» в модном стиле «фьюжн». И не успокаиваешься, нет. Просто настраиваешься на нужную волну как на некую неизбежность, словно на единственный первый канал в глухой таежной деревушке. Что называется — безальтернативно. Тем более что по истечение первой четверти измывательства в казанском стиле над беззащитным писателем вроде поутихают.

Вообще, литературные тексты по принципу матрешки (писатель о писателе) по своему рискованы, ибо изначально задают высокую нравственно-интеллектуальную планку. И для зрителей, и что особенно важно, для актеров. Так ведь Лев Харламов (Катурян) поднимает ее еще выше, добавив в роль максимум драматических эмоций, которые даже не может перекрыть разговаривающий митинговым тембром герой Валентина Ометова (следователь Ариэль). Где-то между ними по уровню децибел расположился Александр Сучков (следователь Тупольски). Вот таким образом «Zоопарк» разворачивает перед нами классический нуар, а проще говоря — «чернуху», где герой, оказавшись совершенно беззащитным перед злом (и вполне представляя исход), пытается ему противостоять силой духа и убеждений. Невероятно, но буквально на наших глазах эта самая «чернуха» поднимается до уровня высокой поэзии. И если сначала поражаешься дерзости Мак-Донаха в попытке втиснуть столько смыслов в конечное действие, то потом, восприняв контекст и нюансы, понимаешь, зачем спектакль идет так долго: катарсис — не секс, и пяти минут для него явно недостаточно.

Судя по сюжету, автор — достойный продолжатель идей Хичкока с его парадоксальным афоризмом «кино должно начинаться с землетрясения, и далее — по восходящей». За криками, угрозами и запугиваниями первых минут как-то не сразу улавливаешь суть обвинений. Потом начинаешь потихоньку въезжать в прямолинейную логику следствия: раз черты реальных преступлений, как близнецы, похожи на описанные в рассказах, значит… что-то да значит. Главное — потянуть за ниточку. Вот они и тянут. А в качестве вещдоков эти самые рассказы и зачитывают. Целиком. По очереди. Не жалея экранного времени.

Еще одна загадка композиции. Но ведь втягиваешься. Начинаешь постигать и авторский замысел, и даже своеобразное обаяние страшилок, внутри которых не сильно зашифрованные интеллектуальные ребусы: и о яблоках, нашпигованных острым железом («Маленькие яблочные человечки»), и об убийцах в клетках («Три преступника на перепутье»), и даже о парафразе на хрестоматийную историю о Дудочнике-крысолове («Город у реки»).

Вообще, за долгую театральную практику я не встречал более издевательской композиции и ритма, a-la «стой-беги»: взаимоперемежающиеся активные фазы допроса и статичное чтение очередного опуса. Такой творческий вечер в тюрьме с двумя недоброжелательными зрителями в зале. Да и на сцене тоже. Почти бесплатный хэппенинг. Причем в качестве дополнительной издевки дознаватель сам рассказывает не менее длинную и поучительную историю с туманным восточным колоритом.

И главное — все прокатывает. Потому что именно рассказы-вставки и являются той подушкой (!) безопасности для сидящих в зале людей с нормальной психикой и практически готовых упасть в обморок от вида изнанки полицейских застенков.

У Довлатова в «Заповеднике» есть замечательный афоризм: «Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами». Я бы добавил — и с людьми, да и со всем остальным реальным миром: недетерминированным, абсурдным, капризным и несправедливым. Зато в литературных фантазиях можно этот кривой мир выпрямить, эту самую справедливость триумфально восстановить, короче раздать всем сестрам по серьгам. Невероятно трогательно и беззащитно звучат по этому поводу оправдания в устах Катуряна: (цитата из рассказа) «И эта свинья, ее отец, чтобы ей насолить, начал их пожирать. И тут же умер в страшных мучениях, потому что в каждого яблочного человечка девочка засунула острое бритвенное лезвие». Катурян: «Нормальный финал. Такие истории всегда завершаются возмездием». Если бы!

Так и чешется рука написать что-то многоумное об ответственности писателя за свои слова, которые при определенных обстоятельствах способны спровоцировать реальное насилие. Но не все так просто. На деле ведь никто толпой не побежал «экранизировать» описанные ужасы, а настоящий единичный случай есть просто фантастическое стечение неблагоприятных обстоятельств: сумасшествие брата (кстати, не умеющего читать), именно чтение вслух в качестве терапии (!) и пограничная тема, близкая этому сумеречному сознанию. Это как та гипотетическая суперкатастрофа с вероятностью в минус двенадцатой степени, когда тонет теплоход, проплывая под мостом с идущим по нему составом с керосином, в который одномоментно врезается пассажирский самолет.

На мой взгляд это такое авторское сгущение, род эмоциональной компрессии, чтобы даже самый «глухой» зритель расслышал некомфортный авторский посыл: повод для непонимания, подозрения и неверия может быть любым, даже самым надуманным, а вся проблема — как выйти из такой ситуации с наименьшими потерями, в способности признать свою неправоту, в готовности исправить ошибку.

Но куда там. Столько всего довлеет над погонами: и корпоративная «этика», и ударные показатели, и укоренившаяся привычка к конформизму. Разве перепрыгнешь. Причем здесь главный и очевидный конфликт как-то отодвинул в тень такой боковой: между двумя полицейскими. Он очень тонко дан в развитии. Если сначала Ариэль показан таким монстром и садистом, а Туповски — рассудительным и тяготеющим к соблюдению процессуальных норм, то в финале полюса меняются местами. Сам прошедший через детское насилие Ариэль почти готов признать невиновность писателя, но почему-то не делает последний шаг. А резонер Туповски не только цинично подтасовывает факты, но и самолично обрубает концы, еще и поиздевавшись над жертвой на последних секундах.

Немного обидно, что лучшие спектакли в нашем городе поставлены приглашенными режиссерами Валерием Саркисовым («Дядя Ваня») и Ириной Зубжицкой («М.П.»), но даже на их фоне ее последняя работа выделяется своей креативностью. И это при невероятной сложности текста.

Правда, необычная композиционная и лексическая структура пьесы не во всем далась режиссеру, видимо, вызвав желание «укрепить» спектакль мажорной игрой актеров. Действие вялое, анемичное, постоянно перебиваемое читкой, а речь героев — энергичное, злобное арго. Почему бы не «ударить автопробегом по бездорожью»? Вот и ударяют с первых секунд. Вроде бы страшно. Зрителю — да. А главному герою — не очень. Чисто литературный ляп, идущий, наверное, из милицейских сериалов, где предъявление красных корочек никак не отражается на лицах обывателей. Так они еще и морщатся, типа «некогда, дела», хотя в жизни предательски задрожали бы коленки, даже при абсолютной невиновности.

В крови это у нас со времен Грозного и Сталина. Нормальный человек в России так и живет, воюя на два фронта: один — против бандитов, другой — против МВД. И неизвестно, кто хуже.

Мне кажется надо уняться и Валентину Ометову: уж слишком декоративны его садистские порывы, да и в пьесе ничего такого нет. Не больно то и пугают эти истерические наскоки, а вот напряженные паузы, неизвестность, тяжело висящая в воздухе могут просто свести с ума. Как раз этому критерию и соответствует Александр Сучков. Ну что тут скажешь — «сам себе режиссер». И текст, и паузы, и движение. И повышение голоса на полтона в нужных местах, и лихорадочная работа мысли в паузах. В общем-то, он — нерв спектакля, его злой гений, человек, который судит и милует. Но и он не машина: чего только стоит ответный «Рассказ о глухом мальчике на рельсах». Прямо литклуб какой-то. А что, очень похоже: читают друг другу, потом бьют. Бывает — и убивают. А уж рукопись не печатать, это все равно что сжечь.

Но совершенно заворожила меня середина, эти бесконечные разговоры Катуряна с сумасшедшим братом Михалом (Сергей Блохин). Еще одна пластичная и неожиданная роль актера — цветущего мужчины. Вот уж действительно — на сопротивлении. И так все тонко и сыграно у пары актеров, что даже этот обычный и занудный текст отходит на второй план. Так их хочется по-человечески пожалеть: нелепых, беззащитных, недополучивших родительского тепла. Все как в жизни. Плохой жизни. Даже когда выясняется, что Михаил и есть реальный убийца, только совсем не классический маньяк. Вся фишка в том, что в силу своей умственной ограниченности он так и остался в развитии на уровне ребенка: что называется, договорились до природы всех этих подростковых жестокостей, с бравадой заснятых на мобильники. Видно, им тоже что-то недодали, недолюбили, недослушали. Вот они и дают сдачи. Угол падения равен углу отражения.

Но все-таки главный мессидж более глобален и традиционен для современной честной литературы. «Человек-подушка» — явная антиутопия и именно эсхатологические мотивы придают вещи такой безрадостный, катарсический тон. Наверное, мир действительно переступил библейскую черту и только невероятной силы и искренности покаяние может отменить Божий приговор, предсказанный в Апокалипсисе. В случае с потопом и сожжением греховных городов народ каяться не спешил, а лишь посмеивался да сочинял анекдоты, в которых старый мудрый ребе в ответ на пророчество Ноя лицемерно разводил руками и говорил: «Придется научиться дышать под водой». Как-то не срослось.

P.S. Честно говоря, хочется попрочествовать и мне, только в лучшую сторону, а именно предсказать триумфальное шествие спектакля по российским фестивалям. Может даже и международным. А уж шорт-лист «Золотой маски», по моему твердому убеждению, ребята заслужили.