Культурный слой
№ 83 (1931), 27 июля 2012 г.

«Герой всегда своей эпохе в масть»

К юбилею Игоря Чурдалева

«Герой всегда своей эпохе в масть»

био де факто

Родился в 1952 году. После окончания средней школы и армейской службы учился на вечернем отделении университетского филфака, работая на одном из нижегородских заводов. Приобрёл несколько рабочих специальностей. В 80-х годах публикует подборки стихотворений в региональной и центральной периодике, издает два поэтических сборника («КЛЮЧ», 1983, ВВКИ; «ЖЕЛЕЗНЫЙ ПРОСПЕКТ», 1987, М., «Современник»). В 1988 году принят в Союз писателей СССР. В девяностые активно работает как независимый тележурналист, создавая информационно-аналитические программы различной тематики. От участия в работе общественных организаций и творческих союзов воздерживается.

Третью поэтическую книгу издает только в 2002 г. («НЕТ ВРЕМЕНИ», НН, «Принт-Экспресс»).

Колумнист «Новой» в Нижнем» с первого месяца существования газеты.

Королева фей

Когда убудут наши корабли

к морям иным, других миров системам,

и лишь строка покинутой любви

останется на сайте опустелом,

да блоги позапрошлых новостей,

стоящие увядшими рядами,

да чахнущие в дебрях соцсетей

страницы, позабытые френдами,

застывшие на вздохе дневники —


тогда восстанут наши двойники

из облака туманных технологий.

И, вид храня значительный и строгий,

устроят в нашу честь

печальный театр —

мистерии творя в элитных клубах,

трагедией представить захотят

всю череду ошибок наших глупых.


Но мы — уже обучены тоской,

не предадим напыщенности ради

на вымышленном этом маскараде

ни мудрости в личине шутовской,

ни истины в дурашливом наряде.


И вот тогда — пусть тьма

нисходит к нам,

где под напев то бешеный, то грустный

мы колобродим по ночным камням

какой-нибудь вероны захолустной,

с друзьями, поразвлекшись хорошо.


И пусть я им скажу, хлебнув ещё:


— Надеюсь, королева Мэб бессмертна!

Нельзя оставить фей без повитухи,

во времена безверия, когда

механика их родопродолженья

в сухом контексте нанотехнологий

становится рутиной. Королева

теперь форматом — кремниевый чип,

командный центр микросуществ,

снующих

по жилам дев, смотрящих порно-сны,

иль крючкотворов, грезящих

о взятках…


И опьяняем ночью этой лунной,

все скорби отлагая на потом,

пускай ответит мне

мой спутник юный:

— Ты о пустом болтаешь… о пустом.


Полнолуние

Свет одинокий у темноты в плену —

это, печаль белым вином залив,

Лорка небесный включает Луну, Луну,

над благодатной листвою своих олив.

И — далеко от цикадовой песни рощ,

тотчас разбужен огромным

сияньем сна,

некто дрожащий вперяется в эту ночь,

шепчет окну:

— Это просто Луна… Луна.


Но, как ни ярься в небе, ни жги-слепи,

есть и её волхованию свой предел.

Мыслим ли сон о столь яркой любви.

Любви,

коей не встретил.

Не выстрадал. Проглядел.

Как сотрясает она сердца!

Её имя — дрожь.

Как её смех над смертью высок и чист!

Как её свет заливает потёмки —

сплошь,

сколь безразличны ей умные смыслы

числ…


Всё же — очнись.

Озарённость со лба сотри,

смой этот морок талой водой зари.

Вот уже мир проявился

в растворе утра.

Мало ли, где и кому разливают свет.

Брейся и жарь омлет.

Доживай свой век

мерно, опрятно, уютно — хотя, и утло.

Если же снова накатит невроз весной,

тайну припомни, нашептанную Луной,

так беспощадно сорвавшей тебя

с постели —

с ней ты бессмертен на целую

прорву лет.

А без неё — ничего в этом мире нет,

что бы смогло обрести ипостась потери.


Гвардия

Не хандри, товарищ мой усталый.

В деле жарком ты ещё хорош.

Гвардия обязана быть старой.

А иначе — и цена ей грош.


Потому — ни трусов, ни отребий

В тех полях, где над костями — вран,

где по праву первым тянет жребий

перед новобранцем — ветеран.


Ус наш сед и наши сны старинны —

фейерверки вспарывают тьму,

озаряя век Екатерины,

взлётов и падений кутерьму.


Словно сроков жизнь достигла, в коих,

как гвардейцы времени того,

возле государыни покоев

ждём, судьба, каприза твоего,


как сама чего-то ждешь от нас ты —

и, когда наив надежд забыт,

может быть, в счастливый день,

однажды…

впрочем, так же может и не быть.


Жизнь грустна — но унывать

не смейте,

стройте замки планов на песке,

не сдаваясь старости. И смерти.

И её лазутчице — тоске.


Окопная

Этих чахлых окопов на карте нет,

из штабов они не видны.

Мой герой — не герой, он не знал побед,

не над ним сверкал фейерверков свет,

знаменуя провал войны.


Но под натиском неодолимой лжи

не признав пораженья, он

отводил на последние рубежи

обороны в глубоком тылу души,

свой потрёпанный батальон.


Там стволов и бинтов и воды —

в обрез.

Иссякает боезапас —

и казалось, что он уже вышел весь.

Но каратель, идя на зачистку в лес,

небо видел в последний раз.


Победители, вам не дойти сюда —

Эта падь для вас глубока.

Крутовата для вас этих скал гряда —

потому что, жидка ваших жил вода,

потому что — кишка тонка!


Здесь надгробье над славой любой —

сугроб.

Здесь — откуда невесть — судьба

чужаку перекрестьем пятнает лоб.

Потому что всякий из нас — окоп

там, в глуши самого себя.


Пьянок много, а праздников мало…

Пьянок много, а праздников мало.

Те что были — померкли в грязи.

Только этот — 9-е мая —

остается кристальней слезы.


Мимо зарев казённого шоу

к обелиску придёшь сквозь тщету —

и покажется, что за душою

нечто большее, чем на счету.


Словно мир не под гнётом недуга

и еще не угасло родство

с мощью той, что не власти, но духа

утвердила в бою торжество,


с исчезавшими в алых потоках,

не страшась в пыль Отечества лечь

ради чести — своей и потомков,

не сумевших её уберечь.


Посреди

Посреди, в середине. Откуда края

не видны.

В толчее. В тесноте — не в обиде,

хотя, одиноко.


Так плыву я по стрежню

широкой и дикой страны,

уносимый безумной стремниной

людского потока.


Не имея фигуры, как новый

поручик Киже,

не замечен судьбой

сквозь кромешные спины и плечи.


И ни ордер, ни орден меня

не отыщут уже

в сердцевине толпы,

в средоточье клокочущей речи.


Не братался с низами,

но и не шустрил по верхам —

там такая же гниль,

если станем судить по плодам их.


Кто ты есть, возлежащий на облаке —

хан ли, пахан —

я не знаю тебя

и сказать не умею при дамах

где видал канцелярий малины,

и банки, и нефть,

вертухаев твоих, что тотчас

за спиной моей встали.


Я ушел в этот гомон,

меня уже, собственно, нет.

Догоняй же теперь слов моих перелётные стаи.


Политика

Расслабься, комментатор чепухи,

врубай футбол и репортаж с пожара.

Политикам отпущены грехи —

в виду исчезновения их жанра.


С героями, запаянными в цинк,

с вождями, преисполненными пыла,

политика уехала, как цирк,

а клоунов на площади забыла.


Теперь уже не надо пуль и бомб.

На поле анонсированной битвы

коверные стратеги — Бим и Бом —

кривляются, в карманах пряча бритвы.


Отныне — как знамёна ни раскрась,

и сколько бы дискуссия не длилась,

как равенство возможностей украсть

трактуют на майданах

справедливость.


Досужая и сытая толпа

взыскует зрелищ, ибо хлеб ей пресен,

и дразнит власть, расправу торопя.

Но за державной ширмой —

пыль и плесень.


Горлань, базар! А я себе пойду

от скоморохов, мерзких, словно вывих.

Мне так и так уже гореть в аду,

в ряду высокомерных и брезгливых.


Героическое

Герой всегда своей эпохе в масть —

герои потому отныне живы,

что славу обретают, не стремясь

рекордов ради рвать в забое жилы.


Герой на баррикаде не погиб,

когда массовка, жаждя жизни лучшей,

одних воров меняла на других

под хитрый гвалт гламурных

революций.


Но под шумок он прикупил завод —

теперь он гость георгиевских залов.

То недорослей на митинги зовёт,

то блещет в шоу метросексуалов.


Он шествует — и льнёт подручных гнус

к его прикиду пафосного кроя.

Когда-нибудь в анналах Daily News

опишет летописец путь героя.


Уводит его торная тропа

в мираж на горизонте золотистом —

туда, куда пойдёт за ним толпа,

как стадо крыс

за гамельнским флейтистом.


Эльсинор

Здесь больше нет ни друга, ни врага,

ни подвигов — ни будущих, ни бывших.

Столь датские пологи берега,

что волны угасают, не разбившись.


Сквозь гвалт о том, такой ли, не такой,

проложен путь, туда ли, так,

не так ли —

неси, душа, прозрачный свой покой,

как чашу влаги, не пролив ни капли.


Всё трепетна — не лёд и не гранит

в ряду вещей. Но как он беден, Боже!

Ничем ни наказать, ни наградить

по скудости тебя не может больше.


Мертвы твои цари и палачи.

И над тобой лишь бездны небосвода,

сподобленной не поле перейти…

Дальнейшее — безмолвие. Свобода.



Глаза василиска

Захар Прилепин, генеральный директор «Новой» в Нижнем»

Поэтика Чурдалёва по нынешним временам может кому-то показаться излишне прямолинейной, а смыслы, заложенные в стихах,?— чрезмерно наглядными.

У нас наглядности не любят, стремятся, чтоб в простоте ни слова.

Простота нас, знаете ли, разоблачает — и не факт, что без одежды, мы столь же хороши, как в своих нарядах.

Естественно, что простота Чурдалёва обманчива. Ни о каком подлоге речь идти на может, когда за всё заплачено собой.

Другой вопрос, что за эту оплаченность чеков не дают, их никому не предъявишь в качестве доказательства — её можно либо почувствовать, либо нет.

А так ведь каждый может сказать: у меня вся боль натуральная, вся тоска невыдуманная и все печали патентованные.

И не поймаешь поэта за лживый локоток.

Более того, Чурдалёв — это ещё и изжитая, имевшая когда-то место густопсовая гусарская бравада и прочие забубённые, не без манерности, понты.

В нём ведь, как я догадываюсь, кипело всё это: уверенность в своей единичности, едкий иронизм, жгучее желанье поставить мир на место.

Но вот полвека минуло, остался сам с собою человек — честный только для себя, давно отошедший от поэтических соревнований, убивший в себе все до последней амбиции — и лишь не изживший привычку размышлять в рифму.

И всё вроде ничего, только порою он «пугая заботливых близких,/лицом омертвеет на миг/ — и вспыхнут зрачки василиска/сквозь слёзы застывшие в них».

…Всё перегорело и пепел разнесло, но зрачки эти нет-нет да остановятся на тебе; и ты чувствуешь этот взгляд.

Стихи Чурдалёва — тот случай, когда прочитанное иногда достигает не эстетического эффекта, а физического.

Я очень люблю его поэзию, по-настоящему, на всю жизнь.

Левша, сноб, художник

Марина Кулакова, поэтесса

У Игоря Чурдалёва совершенно особенные отношения со временем. Когда мы познакомились, ему не было тридцати. Это начало восьмидесятых. Он, видимо, как полагается поэту, пребывал в глубокой печали. Хотя к шутке и красивому жесту тоже всегда был расположен. И уже тогда «минуемость» занимала его гораздо больше, чем любая неминуемость, а прошлое обладало для него гораздо большей притягательностью, большими чарами, чем настоящее и будущее,?— он жил в особым-образом-уходящем времени. Точнее, пожалуй, даже создавал своё особое время.

«Время строить пирамиду» было его личным, собственным временем, распространяемым, впрочем, и на других. Все, кто хоть раз слышали это стихотворение в авторском исполнении — навсегда попадали в плен этого совершенно вневременного поэтического императива.

В восьмидесятые Игорь Чурдалёв был абсолютным лидером в нашем городе — в кругу молодых людей, пишущих и слышащих. Ему удавалось быть одновременно философичным, лиричным, ироничным и самоироничным, а самое главное — независимо мыслящим. Именно это обаяние мысли, её «словесность» — тонкость, ветвистость, полновесность, изящество — привлекали. В лице Игоря мы видели красноречивый пример интеллектуала, умеющего отстаивать своё я, своё видение мира.

В живом даре всегда есть своего рода неправильность, у Игоря — ее сколько угодно, хотя бы потому, что он левша, сноб, художник. У него своя интонация. Свой путь, свой марафон и свой триклиний. Он хотел бы сказать «нет» времени. Его «нет» убедительно.

Игорь всегда говорил о том, «что все в мире проходит, и всё же не может пройти…» Вот именно.

Последние годы, два десятилетия были «глухими». Тяжелыми, непроницаемыми для поэтического звука и голоса. Сейчас, как мне кажется, «глухое время» закончилось. Так здорово слышать, что снова звучат стихи. Звучат! — и в залах, и под открытым небом. И снова, по-новому раскрываются поэтические книги. И люди.

Игорь! Новых книг и музыки, света, новых читателей тебе!

Время послушно, как лев ручной.

Бикфордов шнур

Светлана Кукина, журналист, организатор джазовых фестивалей

Сначала было восхищение.

Какие-то студенческие компании, шепот подруг: «Вон, смотри. Чурдалев. Поэт».

Запомнились небанальные черты лица, выточенного по лекалам заведомо не местного происхождения. Интеллектуальность и породистость. Горделивость и инопланетность. Даже фамилия «Чурдалев» звучала особо, нездешне. Его поэзия завораживала гулким внутренним ритмом и упоительной сложностью — вопреки расхожему и ненавистному для меня выражению «будь попроще, и люди к тебе потянутся». Он был непрост, и это притягивало магнетически. Читающий стихи, он представлялся мне бикфордовым шнуром — воспламеняющая энергетика, и вот-вот рванет, и мало не покажется.

Его всегда сопровождали женщины писаной красоты.

Первую книгу стихов Игоря Чурдалева я купила в доме на площади Горького, который в те времена был известным книжным магазином, а не «Макдональдсом». Книга открывалась стихотворением, посвященном бабушке, и я застряла на этой странице на несколько дней. «Ломал ее век, а унизить не смог»,?— эти слова возвращали к себе снова и снова. Чувство собственного достоинства, неубиваемое историческими обстоятельствами, впрямую названо не было, но жизненный урок я освоила. Мы часто влияем друг на друга не напрямую, не называя сути по имени. А книжечка нашла свое место в шкафу между томиками Гумилева и Аполлинера. Мне интуитивно казалось, что это правильно. Я еще не знала, что людей в жизни связывают интересы и обстоятельства, и гумилевская поэзия занимает особое место во внутренней истории Игоря Чурдалева.

Поэтический клуб «Триклиний» вывел на новый виток восхищения. Все, что там высказывалось и происходило, выламывалось из топкой скуки брежневского безвременья, из брутальности «закрытого» города,?— будь то встреча с еще не «засвеченным» Андреем Макаревичем или лекция об истоках русского заповедного мата, или сведения о таинственном бойцовском племени ниндзя, зачитанные из школьной, как сейчас помню, тетрадки.

Продравшиеся сквозь годы застоя, мы до отказа заполнили свои пространства бизнесами и художественными затеями, общественными советами и политикой, новыми жизненными опытами и рефлексией. Но при любой возможности я не отказываю себе в удовольствии записать комментарий журналиста и общественного деятеля Игоря Чурдалева на ту или иную тему. Ибо мысль его всегда свежа и точна, публицистический посыл ярок и смел, и язык высказывания настолько хорош, настолько безупречен и гастрономически вкусен, что профессиональная репортерская рутина незаметно оборачивается гедонизмом.

Восхищение продолжается.

Привет с Белого моря

Игорь Васильев, музыкант

Игорь, поздравляю тебя с юбилеем. Мне повезло, что в начале своего творческого пути я встретил тебя. И видимо, магические строки твоего замечательного большого блюза — «Когда бы я умел играть на саксофоне, я нанялся б на белый пароход» — повлияли на мой творческий путь. Саксофон стал моим любимым инструментом, а белый пароход — вторым домом. И сейчас шлю тебе мое поздравление с Белого моря и белого парохода.

Здоровья, счастья и творческих удач тебе.