Культурный слой
№ 11 (2006), 1 февраля 2013 г.

Михаил Крупин: «...Камни там вопиют»

Родился в Горьком в 1967 году. Закончил радиофак ННГУ и аспирантуру при Литературном институте им. Горького в Москве.

Автор романов «Самозванец» (1994), «На золотом крыльце стреляли» (2006), «Медитация с саблями» (2007), «Дуэль на троих» (2012).

В настоящее время учится на Высших режиссерских курсах в Москве.

Лауреат премии им. В. Я. Шишкова за роман-дилогию «Рай зверей» и «Окаянный престол» (2003).


***


Зайди в музей,

Когда заходит солнце,

И экспонаты все перебери

Рукой своей —

Мечом рука очнется,

И горница очнется изнутри.


Дощатых стен текучие волокна

Взломают алебастра полынью.

Прочь бросишься —

тебя настигнут окна,

И духи дня перевернут ладью…


Заплачут чайки,

Жаворонок скажет,

Кого он так боялся и любил…

Слепой нагайке был порядок важен,

Да Бог наутро версты расклубил…


…Да вспыхнет саблею рука,

И сам ты вспыхнешь –

Перед Олегом княжич Игорёк –

Весь вскинутый судьбою

на убийство,

Всей правдой раскаленный —

солнца клок!


Хоть плачь — твоим весельем

боги водят

И крови, точно вечности, хотят…

Заходит солнце –

И в музей заходит,

В небытие лучами колотя!..


***


Взгляните, воры подросли и рощи,

что посадили некогда отцы.

И мы, забыв умение быть проще,

гуляя, смотрим только на дворцы.


Здесь жил тиран,

и думал он о всей земле.

Здесь — демократ,

он думал о своей семье…


А знай, звенит травинка под ногой

от серебра истории родной…


Архангел Михаил

(иконописная парсуна)


Выбиша аду глаза

И домы его разбиша,

Лечу, чуть слыша женские голоса:

«Мишенька… Миша…»


Была у меня в рукаве синева,

Слепящая даже слепого,

То жены людские дышали едва —

Спасаясь, хватались за повод.


Их в драке помял Вельзевул как на грех,

А я и не вспомнил о гостьях.

Он белый мой щит расколол, как орех,

И руку рассек мне до кости.


И повод я бросил, и конь мой хрипел,

Обрушась в геенну, как полдень,

И дело свое совершил, как сумел,

Я, ангел-убийца Господень.


Но жен моих темный огонь охватил,

А я начал мыслить лукаво…

И Петр меня к Господу не подпустил:

«Мол, где ж ты изгваздался так, Михаил,

И стал непонятен как Дьявол?


Была у тебя в рукаве синева,

Слепящая даже слепого,

А нынче шевелится что-то едва

Без памяти Божьего слова…»


Но другу штабному я всыпал в ладонь

Всех жен обожженных, ликуя.

И снова невреден мне адский огонь.

И думать опять не могу я.


Битва в бреду


Когда я болел недавно,

Мне заложило уши:

Кони бились в затоне,

Фыркая в дым кадил.

Жена сказала: не слушай,

А мать молчала бесславно,

И что им — иконы да кони,

И камыши на груди?


Что им иконы да кони?

Они говорят: «Это ветер.

Сиди, коротай с нами вечер,

Меды в этот год не пьют.

Уж месяц сразился с мглою,

Уж кони ржут за Сулою,

А если не ржут там кони…

Камни там вопиют».


Встал я, больной и вольный,

Мать обнял и супругу:

Простенького родства бы –

Нету его и всё.

Русские мы друг другу.

Всем нам за землю больно.

Пойдем, больные и бабы,

Солнце свое спасём.


***


Где-то за год до смерти

всем русским поэтам

Вдруг становится Пушкин особенно

дорог.

Хоть, казалось бы, им

«не к лицу, не по летам»

На салазках носиться

с искрящихся горок.

Хоть, казалось бы, Пушкин,

в новом веке простак, —

Смерти их и искусству их враг.


Может, это иллюзия добрососедства.

Может, это всего лишь впадение

в детство.

Может, это такой поминальный пирог

И… бессмертия, что ли, залог?


***

Мариночке Кулаковой


Скучно кошке жить на свете:

Отравились тараканы,

И мышонок несмышленый

Удавился в мышеловке,

В блюдце скисло молоко.

Надоела кошка детям —

Шашками загрохотали,

Да хозяйка, не погладив,

Убрала с клавиатуры –

И сама взялась царапать,

Мышку гладкую, слепую,

Сонной лапкой теребить.

Скучно кошке жить на свете…

И остались только кошке

Два магические глаза,

В них — бессонных духов царства,

Сонм чудес необычайных,

Что мерцает невзначай.


***

Мариночке К.


Ночь девятнадцатого века.

Лопатой неба снег прибит.

В колодец звездочка летит.

Есть ощущение ночлега…

И Пушкин спит. И Гоголь спит.

Спят храмы, лошади и страны –

Руками голыми бери.

И только перышко Татьяны

Морочит беса до зари.


***


Опробуй мир, пока несмирен.

Врезайся кованым лучом –

Узнаешь так, что в этом мире

Ты совершенно ни при чем.


Что мир и сам лучист и кован,

Как довоенная кровать,

Большими снами заколдован

И негде больше колдовать…


Что даже ангел — в изголовье,

Не знает, где ему прилечь,

И архистратиги с любовью

Собрата вывели на кровлю

И нимба пламя сбили с плеч,

Пустили по миру эфира,

И полетел, как молодой, —

Пугнули маленькой, настырной

Шестиконечною звездой.


И разбиваются о тверди,

Лишь глянут вниз, лишь глянут вверх,

Великих книг шальные дети –

И пароход, и человек…


Так прыгай в мир, пока несмирен!

Вторгайся ветреным лучом!..

(По счастью, в мировом эфире

Ты совершенно ни при чем).


Языческий закат

Когда в восторгах соловьиной свиты

Собор опустит наземь солнце с плеч,

И берега молчок — единый слиток,

Который мне в груди не уберечь, —


В такие вечера Даждь-бога жальче,

Чем тех, кому уже не угодить.


И сквозь Луну просвечивает мальчик,

Которого она должна родить.


Зверонарод

«Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа»

Евангелие от Иоанна, гл. 3, ст. 8


Я начинаю слышать голоса

Зверей замученных и убиенных,

Во френчах новеньких, послевоенных,

Которые не прошибет слеза.


Я начинаю слышать свой народ,

Который дышит там, где он захочет,

И о земном нисколько не хлопочет.

И мне не жаль сегодняшних сирот.


Не верю их поклонам и слезам,

Кубышкам с пересортицей валюты.

Тому, как здраво эти лилипуты

К душонкам примеряют Божий храм…


Мой прадед спит, перекрестивши рот,

Он на ночь запер все свои калитки:

Там, в поле, вновь какие-то… калики.

Да был ли день? И поле?

И Народ?


Откуда он приходит и куда

Уйдет — не ведаю, лишь вольный

голос слышен…

И жизнью мир таинственной надышан…

И солнце в зале страшного суда.


За стариков


Шли они и Нижний освещали,

Нет их — снова это город-ад,

Что бы здесь народу не вещали,

Все пойдет кругами, наугад.


Потому что нет такого звука,

Нет такого поля впереди,

Что без них запело бы в груди,

Чтобы гарью не взошла разлука,

Потому что нет такого звука

Даже в церкви, чтобы остерег,

Чтобы хоть один из нас — соседей,

Внуков их, учеников, медведей… –

Хоть один не выждал верный срок

И не разорвал врага их с хрустом,

Род его не выжег в городах…


И не откопал в слепых скирдах

Девичий ларец со счастьем русским.


Назад в будущее


Времени стальную вагонетку

Разгоню в одно ночное поле:

Отломлю сиреневую ветку

Там с картуза деда — моего ли?


Только угадав родню мгновенно,

Сам открытый, как его страна,

Дед меня присадит на колено,

Скажет просто: «Скоро, брат, война!»


Молодой и гладкий беспримерно,

Глянет на мигающие кущи…

И мои качели дланью верной

Оттолкнет: мол, жди меня в грядущем!..


Только без него не будет дома,

Майского победного предместья…

Вот и на качелях невесомых

Я лечу и жду, с грядущим вместе.


На колокольне

«…Эта непоправимо-белая страница»

Г. Адамович


Отселе — как на теле оробелом

пупырышком — виднеется Парнас,

и оком окончательно незрелым

мы и не примечаем, как от нас


Отскакивает воздух загорелый,

хоть по заветам ждем еще внучат,

и наши ножки из «непоправимо-белой

страницы неба» все еще торчат…