Культурный слой
№ 84 (2225), 1 августа 2014 г.

Елена Крюкова: «Я начинаю с нуля...»

Я зачеркнула все, что сделала прежде

Елена Крюкова: «Я начинаю с нуля...»

— Елена, поэт Александр Кабанов в одном из интервью сказал: «Писать стихи — это удовольствие телесного уровня». Согласны?

— Детство есть первое бессознательное стихотворение. Все слишком ярко, слишком вкусно, слишком трагично, слезы — последние, праздник — на полмира. Ничего не сознаешь, а чувствуешь за десятерых. Это детство. Потом, дальше, поэт во многих умирает. А во многих — остается. Вот во мне остался.

До первых реальных строчек, записанных в столбик, была целая жизнь в музыке. Море музыки. И я плыву. Концерты, репетиции, классы, фортепиано, орган, ансамбли, певцы. Оперы, симфонии. Видите, было мощное русло иного искусства, и Крюкова-река текла в жестком гранитном русле музыки. Мне было куда девать свою горячую лаву.

— Поместив ваши стихи в антологию «Строфы века», Евтушенко именует вас «внучкой цветаевского темперамента».

— Евтушенко нужно это определение, чтобы было с кем автора сравнить, соотнести. Это формула-ассоциация, и она точна, но сенсорна. Он так почувствовал. Но если он, насмотренный-начитанный стихов, сам написавший их бездну, так понял, значит, тут есть правда. Только я никогда не копировала Марину Ивановну. Слишком многие ее копировали. А у меня не было и нет в этом потребности. Я люблю ее силу. Она — Микеланджело русской поэзии. И я тоже стремилась всегда к силе. Мой отец, живописец, говорил, когда выпьет: «Я люблю сильных людей. И сильных художников». И сжимал кулак, и я глядела на этот кулак. И запоминала.

Художнику могут дать тысячи определений. И точных, и поверхностных. И друзья, и враги. Я знаю людей, которые ненавидят меня как писателя. И даже открыто пишут об этом. Дают свои поганые определения. Втыкают шпильки. Я думаю, так они самоутверждаются.

Недавно один чиновник от культуры, архивариус и государственный советник, написал рецензию на мою рукопись: «Стихи — набор слов, откровенное кликушество, фрейдисты сделали бы свои выводы. О достоинствах поэтической техники говорить не приходится». Ощущаете меру отвращения? Вот он, наш мещанский Нижний. Если проводить аналогии с Цветаевой — помню историю с критиком Зелинским. Он обвинил ее в формализме, графоманстве и пустозвонстве. Где сейчас товарищ Зелинский и где мастер Цветаева? Имя несчастного давно поросло могильной травой.

Слова Евтушенко в то время, когда вышли «Строфы века», обрадовали меня: вроде как я пробежала стайерскую дистанцию и вот спурт, и вот финиш: я — родня великого поэта! Нет. Не финиш никакой. Еще бежать и бежать. Пока не выдохнешься.

— Проза сама по себе, как мне кажется, более коммерческий формат, тем более в наши дни. У прозаиков, говорят, иные «творческие легкие» — рассчитаны на длинные дистанции. Сколько лет вы подбирались к прозе?

— Для меня — никакой не коммерческий. Было дело в юности, потратила пару лет на жанр. И убежала от экшена сломя голову. Увидела, что все это детективное хозяйство, по блестящему выражению критика Валентина Курбатова, «пахнет бумагой». Жалко и стыдно.

Долгое время писала стихи и прозу параллельно. Стайером я была всегда. Музыкант должен держать в голове и сердце огромную сонату, симфонию, многоголосную фугу. Мои стиховые книги — большие фрески. Я — художник крупной формы. Мыслю романом, фреской, собором. К прозе подбиралась трудно и тяжело. И к настоящей еще подбираюсь. Но подберусь.

— Как уживаются ваши «лед и пламень»?

— Да, лед и пламень. Люблю Бетховена и его контрасты. Жизнь вся из них. Из жалости и жестокости. Из боли и победы. Я женщина, но более всего ненавижу, когда говорят «женская книжка», «женская фантазия». И я с величайшим трудом ухожу от слабостей, провалов своей природы. Но! Подробное и сложное письмо — не обязательно женское письмо. Нежность — не обязательно прерогатива женщины. Подробности могут обладать великой и яркой силой: гляньте на латиноамериканцев, на Карпентьера, на Кортасара, на Фуэнтеса. А нежность и боль — это и Лев Толстой умел, и Виктор Астафьев, и много кто еще. А мне тычут носом: женщина, вот твое место! Нет. Я покажу вам, где мое место на самом деле.

Но я ведь пишу книги не из-за того, чтобы это «место» застолбить. Остаться в русской литературе? Так я в ней, подозреваю, уже осталась. И завтра можно помирать? Ну уж нет. Я зачеркнула все, что я сделала прежде. Все! И завтра я начинаю с нуля. Но я изо всех сил благодарю Бога, что книги родились. У них есть читатель.

— Почему не перебрались в Москву и насколько вообще актуально для литератора сейчас нахождение в столице?

— Я в Москве нажилась. Прожила в ней, матушке, пятнадцать лет. Кажись, этого достаточно, чтобы ею наесться досыта. Консерватория, Литинститут, потом стреляльные

90-е годы. У меня муж художник, у нас в Нижнем мастерская, деревенское жилье.

В Москве, по идее, надо было оставаться — мы с Володей там жили; но мы уехали и не жалеем. Москва — котел, Нижний — кабинет. Я живу в Нижнем, книги выходят в Москве, в Питере, в Германии. Это нормально. У меня прекрасный литагент. Москва по-прежнему остается культурной Меккой, этого у нее не отнять; все громкие имена созданы Москвой.

И часто эти имена создаются не только по реальному таланту, но и по знакомству: «этот — наш, а этот — не наш». Умелое вхождение в профи-круги, лобби, узнаваемость, постоянное участие в литературной тусовке — все это существует. Но я не человек тусовки.

Москва мне нужна, да. Я дорожу своими московскими издателями, но готова ко всему. У меня нет высоких связей. Канаты могут обрубить в любой момент. Я не теряю веселой улыбки, но высоко держу голову. Я не прогибаюсь, не ищу, не зову. И, наверное, уже не жалею и не плачу.

Проза. «Книга по требованию». Люди.

— Ваше отношение к литературным премиям — чем это помогает писателю? Может ли читатель ориентироваться по ним, открывать новые имена?

— Хорошее у меня к премиям отношение! И... трагичное, не смейтесь. Потому что это единственный путь для тех, кто пишет интеллектуальную прозу. Это единственная возможность на миру показаться. Чтобы тебя увидели. Узнали. Начали читать — лауреатов и даже шорт-листеров уже знают, читают, о них пишут. Важно и одобрение мэтров, «сильных мира сего».

Ну, вроде как тебя по плечу похлопали и бросили одобрительно: «Да, ты можешь». И читатель, видя в магазине или в интернете, что такой-то стал лауреатом такой-то премии, книгу-то с полки хватает и просто даже листает. Любопытствует! Вот это здорово и для автора, и для читателя.

На миру и смерть красна, есть такая поговорка. Лауреата ругают — всем слышно, хвалят — все бросаются поглядеть: за что? А запечную мышку ругай не ругай — никто не услышит.

Но. Есть одно большое «но». Узок премиальный круг. Тесен. Интеллектуально коррумпирован, хоть об этом не принято кричать.

Все равно есть постоянные участники действа: вот они, допущенные, издали их видно; кто сам себя допустил, протолкался, ибо силен; кому знакомый руку протянул; кто из одного города родом — ну как не порадеть... и целый веер причин сплести автору лавровый венок уже развернут.

Мне часто жаль жюри крупных премий: как им нелегко выбирать! Но с легкостью откатывают они того, за кем стоит лишь одинокий талант, а не реноме или связи. Идеальный вариант для премиальщика: талант, реноме, лобби. Это почти верняк.

— О современной русской прозе можете что-то сказать? Какие имена близки? Что интересного можете отметить?

— Первое для меня имя сейчас — Захар Прилепин. Его издали видно. Он зрело и энергично работает; от него идет незаемный свет. Берет самые русские темы — войну, революцию, тюрьму — и творит из них настоящее. Он не боится ни труда, ни откровенности, ни тьмы. Его ход по земле — ход мастера.

Другие? Я пишу более, чем читаю, но и читаю изрядно. И больше читаю современных западных мировых мастеров, хотя и за русскими яркими новыми текстами стараюсь следить. В список моих любимых и драгоценных входят Кормак Маккарти и Кутзее, Газданов и Павел Флоренский, Саша Соколов и Вадим Левенталь, Михаил Тарковский и Олег Ермаков, Милорад Павич и Кен Кизи, Серафимович и Розанов, Игорь Фролов и Эдуард Кочергин. Что-то не назвала женских имен, вы уж простите грешную. Хотя вот Лев Аннинский говорит: женщины у нас сейчас делают погоду! Да, много приятных женщин вокруг. А почитаю их, почитаю — эх! — и открываю Питера Хега, «Женщина и обезьяна», и думаю: вот класс. А после Хега как открою «Воскресение» и думаю: эх ты, Хег, никогда тебе до Льва не добежать.

— Расскажите о вашем видении сегодняшней книжной индустрии в России.

— У нас сейчас такой колоссальный сдвиг произошел в книжном деле — многие еще не осознали. Книга по требованию! Нажатие кнопки, и книга в интернете; и ты можешь ее заказать, и твои друзья, и сто человек, и тысяча, и десять тысяч, сколько угодно — все зависит от громкости твоего имени, от раскрутки. И тебе присылают на дом живую книгу, это не про электронный текст речь идет. Говорят: да так печатаются одни графоманы! Ничего подобного, московская «Книга по требованию» работает с лучшими мировыми издательствами. И с прекрасными авторами. Это абсолютно новый шаг. За этой технологией будущее.

В других странах технология эта процветает. Для многих авторов это спасение.

Вот я, например; мне не нужны тиражи. Мне нужны книги! Я издала так «Старые фотографии». Роман сейчас в лонг-листе «Ясной Поляны».

Бумажная книга и бумажные издатели остались. И останутся. Да все останется, как есть; традиционная книга постепенно станет произведением искусства, артефактом, но сохранится. Ходим же мы в театр, в кино. Но смотрим фильмы на компьютере и книги читаем на букридере. Одно другому не мешает.

Есть на Западе и такие книги — в одном флаконе и текст, и графика, и видео, актерское чтение, музыка. Электронный спектакль, синтез искусств. Человечество ищет новые книжные формы.

— Чем может быть вам интересен конкретный человек? Что в нем цените?

— Мне интересен всякий человек, если это человек, а не маска. Слишком много масок развелось! И маска в рожу врастает, и так человек с ней ходит, и сам себе нравится: вот какой я прекрасный, — а сам прогнил внутри.

Я часами могу говорить с деревенским пасечником, и я не боюсь говорить со светским властелином или с церковным владыкой: беседуя с ними, я их изучаю. Но я крохоборски не складываю жизнь «в копилочку». Я не чеховский Тригорин. Я живу, и я дышу. И не думаю о том, что такое вдох-выдох или: «вот интересный человек, надо его запомнить и потом в роман ввернуть!» Он сам в мой роман войдет, если ему надо. А люди прекрасны, страшны, велики, гадки, нежны, безумны. Люди — ничтожны. Люди — божественны.


ПОДТЕКСТ

Елена Крюкова

Поэт, прозаик. Родилась в Самаре, окончила Московскую государствен-ную консерваторию и Литературный институт им. Горького. Публикуется в «толстых» литературно-художес-твенных журналах России. Автор нескольких книг стихов и прозы. Финалист премии «Ясная Поляна»-2004 и «Карамзинский крест»-2009. Входила в лонг-лист премий «Национальный бестселлер»-2003 и «Русский Букер»-2010, лауреат премии им. М. И. Цветаевой в 2010 году.