Культурный слой
№ 1 (027), 13 января 2017 г.

Михаил Крупин: «Река никогда не бывает темна…»

Интервью с поэтом, который не принуждает Музу к сожительству

Михаил Крупин: «Река никогда не бывает темна…»
— Михаил, мы с тобой знакомы достаточно давно, но меня всегда интересует вопрос, касающийся, как правило, глубокого детства: когда и как к тебе пришло личное открытие слова как искусства, слова как силы, которая владеет тобой, и которой хотелось бы овладеть тебе? Когда и как началось сознательное чтение? И что именно читалось (слушалось) в первый период сознательного восприятия?

— В детстве Пушкин, Есенин и природа за деревенским окном были слиты воедино. Потрясающее колдовство Андрея Платонова открыл, уже придя из армии, когда было за двадцать. В этих открытиях уже больше сознания, аналитики, но — слава Богу — многое осталось в сфере бессознательного. Игру теней и света в интонациях Булгакова до сих пор не могу постичь. Упертое правдолюбие Толстого — то, что всем нам так не хватает, чтобы остаться здоровыми людьми в нынешнем мире. Вера Достоевского — тоже тайна за семью печатями. Так что я, пожалуй, не пришел ни к сознательному чтению, ни к сознательному творчеству. Просто не пришел в сознание.

Какие сильные чувства? Чувство невероятного страха после чтения ранних страшилок Гоголя. Сразу начал бояться ночной темноты. Чувство изумления — насколько сходны мои чувства с чувствами Есенина к детской родине, к божьему миру. Просто поражен был. Неужели это другой человек написал? Ведь я так же думаю, так же чувствую! А кто знает, может быть, я начал так думать и чувствовать в тот самый миг. Есенин забрал в свой плен. Это происходит мгновенно, а кажется, что так было всегда — и сто жизней назад. Когда читал в школьные годы «Петра Первого» Алексея Толстого, потрясло, как ярко, масштабно и при этом естественно, сливаясь со всеми окрестными ритмами, движется картинка исторических событий. В глазах все вспыхивало зримее, увлекательнее, чем любое кино.

справка

Михаил Владимирович Крупин 

Родился в 1967 году в г. Горьком. Писатель, драматург, режиссер. Служил в армии (1985-1987). Окончил радиофизический факультет ННГУ им. Н. И. Лобачевского в 1991 году, Высшие литературные курсы при Литинституте им. А. М. Горького (1999-2001), учился на ВКСР (мастерская В. Хотиненко, П. Финна, В. Фенченко) в 2011–2012 гг. 

Финалист «Русского Букера» (1995), Премии «За возрождение России» в номинации «Лучшее литературное произведение» (2005). Лауреат Всероссийской литературной премии им. В. Шишкова (2006), Международной литературной премии им. К. Нефедьева (2001). 

Проза, эссе и стихи публиковались в журналах «Юность», «Москва», «Наш современник», «Литературная учеба», «Воин России», в «Литературной газете», «Новой газете» в Нижнем Новгороде», газете «Российский писатель» и других периодических изданиях. Автор пяти книг прозы (не учитывая переизданий), вышедших в издательствах «Нижний Новгород», «АСТ» (Москва) и «Вече» (Москва). 

Написанная в соавторстве с Михаилом Задорновым пьеса «Святослав» поставлена в «Независимом театре» Ростова-на-Дону. Пьеса «Прибытие в Каракорум» об Александре Невском принята к постановке во Владимирском областном театре драмы.

— Ты пишешь в том числе для кино и театра. Начиная с «Самозванца», с которым ты очень ярко дебютировал в 90-х, — продолжаешь углубляться в русскую историю. Над чем работаешь сейчас?

— Недавно закончил пьесу «Прибытие в Каракорум» об Александре Невском. Это пьеса-раздумье: что же такое кровное родство и духовное братство? Как происходит единение столь разнородных культур? За тридцать лет княжения Александра Невского на Русь не было ни одного набега. Тайна сия велика есть. Нам необходимо сегодня ее разгадать. Иначе так и будут эти страшные теракты, национальные войны, пытки и резня, гибель детей, женщин, и прочая дьявольщина именем божьим.

— Кто твои любимые друзья и собеседники в русской поэзии XX–XXI века?

— Арсений Тарковский, Георгий Иванов, Бродский (но не всё), Пастернак (тоже далеко не все), Есенин до сих пор неувядаем, Геннадий Шпаликов, Владимир Кузнецов, Виктор Цой, Борис Гребенщиков, десятки талантливых поэтов XX и XXI веков неожиданно становятся любимыми собеседниками, и вдруг тают, умолкают… Не располагает нынче жизнь для поэтических и философических общений.

— У тебя, знаю, пишется книга стихов. Есть ли у неё рабочее название?

— Да, пытаюсь издать первую книгу стихов. Хоть мои стихи и публиковались изредка, даже в «Литературке» и других изданиях, но книги не было. Для меня это не ремесло. Музу Поэзии нельзя принуждать к сожительству. Приходит — благодарствуйте, восторг, огонь! … А называться книга стихов будет «Два слова о полку» — одновременно скромно и надменно. Так только я умею. А если честно, назвал по финальной строчке финальной строфы одного стихотворения: «…Вот пленный ангел спустится с горы,/ Я белых звезд его не оболгу…/ Не торопи с порядком мировым,/ Дай мне сказать два слова о полку…»

 

***

Новгородец

Сергею Дмитриеву,
поэту, издателю, путешественнику

Если очень долго ехать
по тверской большой дороге,
то торфяники и гибель
прямо в сердце заглянут…
Но когда на повороте
вдруг стрелой укажет веха
путь на Новгород Великий,
слаще, братцы, нет минут.

Потому что ветер с моря
и за сотни верст не гаснет
и к причалам прибивает
океанские ладьи…
И Садко, не зная горя,
окунается под праздник,
и Олеговы варяги
Русь отсюда повели!

А когда к словенам ехал,
чтобы просветить нас, диких,
грамотой и Богом новым
без Мефодия Кирилл,
был он только чьим-то эхом,
так как все святые книги,
резаные русским словом,
с удивлением купил

у купца-новогородца!
А затем и Ярославич
всыпал немцам, шикнул шведам…
Вот и с этих самых пор
русские щиты и книги
вкруг державного колодца
держат строй зимой и летом —
в вечности несут дозор.

И сегодня новгородцем
поразведаны все дали
на судах, аэропланах
(все исчислить не берусь).
Но щитами книг уставлен
струг сего землепроходца.
Мысли стрел и рифм арканы
кажут путь ему на Русь.

Как варяг взимал от Рима
золото и паволоки,
так и новый новгородец
в сердце всё впитал в пути —
мрамор нежных изваяний,
солнце в куполах высоких…
Видел, чем любой народец
жив у Господа в горсти.

Чтоб вместить в себя все это,
пусть яснее сердце бьется!
Щит наш — книга для потомка.
Книга — щит всея Руси.
Зреет зрение поэта.
Бьется сердце новгородца.
Тянет странника котомка.
Воз Вселенной колесит…

 

Актриса

Оле Воробьевой

Перед лицом луксорской жрицы
Тяжелый коршун — стадикам —
кружит… Она преобразится!..
Друг друга хлещут по щекам
игра и жизнь.

И как понять
война у них или «зарница»?
Кого здесь пристрелить, обнять?!
Манишки, жесты, платья, лица… —
Всё пена! Экшн твою мать!..

Но восстает над миром жрица
и начинает изъяснять
нам Божий промысел и нас,
и наше маленькое дело,
и чем живут душа и тело,
и для чего слеза из глаз…

В ее обожествленной гриве
лучи иного бытия.
Под линзой боги справедливей.
И над лихтвагеном в крапиве
сияют звездные края.

 

Эллада навсегда

Мирмидонцы — «муравьиный народ», воинственное племя,
которым правил,
по преданию, Ахилл, — враждебное персам.
(Афинская энциклопедия)

Все ушли. Я остался один.
За окном только ночь захолустья.
Дом 17 и 21
образуют великое устье
для желающих впасть в этот мир
и для тех, кто впадет, не желая.
Мир… Не то чтобы он притомил
копьеносцев царя Менелая,
и не то чтобы это тщета —
чья-то Троя, венеды, Елена…

просто нас гонит в путь нищета
парусов и грядущего тлена.

В дальнем устье сверкает Москва —
чьи-то струги, тиары и мерсы…
Это утро, и нет божества.
Есть лишь мы — мирмидонцы
И персы.

 

***

Львы дышат.
Воды цепенеют,
И Боги, как при Александре,
прославят только одного…
Так разорви
в себе гиену, зайца, обезьяну,
и все это в одном звенящем кадре.
Неважно, что у каждого внутри.

Львы дышат.
Рядом черная осока
ласкает гадов
годы и века,
И львята в пасть их прыгают до срока,
и смраден запах каждого цветка.

А далеко на севере, в Париже,
быть может, в белом венчике из свастик,
орлят и львят, раздавленных в пыли,
Великий Земноводный выше, ниже
скользит — с форматным панцирем на пасти;
хвостом ударит — блеют короли.

…И хвост забыт в осыпавшемся храме,
и кажется смешным в его карьере
лесов и рек немыслимый узор…
Но помнит он, что где-то за горами
львы бегают, рычат, играют, верят,
и перед солнцем не склоняют взор.

И мы запомним — если всюду пропасть,
и замирает птиц высокий лепет,
и снова змеи подняты на щит…
Пока львы дышат, солнце бьется в небе,
и мир поэтов и богов не слопать.
Пока львы дышат, сердце в нас стучит.

 

***

Все и ярко и убого,
точно спичек коробок.
Мы давно забыли Бога.
Ну, скажи — какой он, Бог?

Все и весело и грустно.
Разомкни свои уста,
Обо всем скажи мне устно,
Я давно читать устал.

Нынче нам за ум не платят.
Чем на эту карусель,
я залезу на полати:
дураку и там Брюссель.

 

Жалоба богомаза

Никите Михалкову

Вхожий в царские палаты,
Я брожу, ночей не сплю…
Есть прошение для брата,
Я о нем не говорю.

Поновляю все иконы,
Молчаливо до поры.
Под рубахою посконной
Есть прошенье для сестры.

Сам в царя влюблен я с детства,
Как миланская броня…
Но трепещет возле сердца
И прошенье для меня.

Попрошу я виновато
(В этом жизнь моя и сыть)
От сестры меня и брата
Ненасытных защитить.

 

***

Я — мост, и здесь я обрываюсь.
И дальше ни опор, ни мыслей
Проектировщика. Повисли
слепые звезды над водой.
А может быть, они святые,
но в этом я не разбираюсь.
Они горят или остыли,
я старый или молодой?

Но если доски дотянулись
до этой золотой стремнины,
то непонятно где ходящим
всем плотникам я говорю:
река полощется, как море,
и волны, словно ваши спины,
и чудо веет на просторе,
и князь Гвидон летит к царю…

 

***

Я навсегда уже буду такой.
Буду любить то, что Богу не надо,
синее небо над синей рекой,
синей от краски того комбината…

Я навсегда уже буду глухим
к этим распевам под куполом полым —
церковью деда был ОСАВИАХИМ,
храмом отца — ДОСААФ с баскетболом.

Мир меня ловит гламурной полой,
да западло его плащ перекроен.
Лучше я буду навеки с землей.
Лучше я буду навеки спокоен.

 

Американский поэт

Мой друг — поэт американский,
Как это ни уродливо звучит.
Он душу, как поклажу, волочит
Сквозь пепелище смыслов кафкианских.

Его смешат Есенин и Рубцов,
Шутя, зовет зимою наше лето,
И даже чистый ритм святых «Столбцов»
коверкает по типу roman letter

Конечно, и его легко уесть,
»Погода» он читает как «порода»,
и парню в жизни не коснуться здесь
и тени смысла, края ледохода…

И все же паренек не лыком шит —
он, несмотря на вид свой канительный,
поэт, и на губах его дрожит
нездешней жизни поцелуй смертельный.

Но я привык к такому дураку,
и братство чувствую к нему, как к Трампу,
хоть он гундосит каждую строку
будто республиканскую программу,

хоть слишком быстро книги он листает,
и тени ледостава не постиг,
я понимаю, что он правильно читает,
когда он вместо слова «стих» читает «стикс».

 

***

Кто вам сказал, что там не снятся сны?
Когда покров земного чувства снят, когда от боли
ни цели, ни причины не важны…
И мы по счастью, в страхе, поневоле,
в тех снах встречаемся — живые ль, мертвецы?
Нам не сказали. Вот несут цветы,
и жизни дар, и близости секунды…
И на часах небесных нет числа
раз уж навеки нас любовь спасла.

Но входит явь, бетонно беспробудна.

 

***

Река никогда не бывает темна,
Вся смотрится в небо, как под пистолетом,
И лучик последний вбирает до дна…
Ей хватит и ночи, чтоб стать ее светом.

И если убиты сады и дома,
Дожди и сирени, и детские песни,
Все помнит река и, лишая ума,
Опять обовьет нас эдемом отвесным.

И я понимаю, теченье — одно,
И то, что любимо, мертво быть не может.
…И зло нелюбви, под ногой, за спиной,
Меня, а не речку мою подытожит.

Но этот фантом из гармошки и мглы,
Дар, что обратно был вырван со зреньем,
Лишь он удостоится чести иглы,
Ничем не обязанной порванным звеньям.

 

***

Когда улечу из аорты,
я в жизни пойду напрямик —
пойду повидаю всех мертвых,
слегка просквожая живых.

Как будто по летнему саду
покойной и вьюжной зимой
пройду, перелезу ограду,
тропу распушу целиной…

Увижу на каждом крылечке
засыпанный веник в снегу,
но в избах затоплены печки,
и я отогреться смогу.

Мне бабка накрошит салата,
и дед мне блинов напечет,
и встретит жена как солдата,
с которым повсюду — почет.

Когда же по божьему знаку
покойной летящей зимой
пройду и под яблоней лягу,
все той же моей неземной?

 

***

Свобода — женщина моя,
Пусть не жена и не семья,
Она всегда от Бога.
И тьма и свет над головой,
Миры — и мертвый и живой,
И нега, и подмога.

Свобода любит, не трубя,
А понимая, как себя.
Как сердцу не ответить?
Взаимных чувств заветный хор
Объемлет нас с недавних пор
В лохмотьях и соцветьях.

Пою любимую свою,
Обороняю, как семью.
Но далека дорога…
И если изменяю ей,
Находит и среди морей,
И у подножия царей,
Наказывает строго.

 

Эпиграммы

Владимиру Хотиненко

Снял «Мусульманина», «Попа»…
Но шепчет русская равнина:
Чтоб к кино-премиям тропа
Не заросла, сними «Раввина».

***

Хоть у актера Маковецкого
Лицо товарища советского,
Но явно держит Маковецкий
В кармане шиш антисоветский.

***

Всегда взыскателен Митта —
То свет не тот, то тьма не та.
И не дают снимать Митте
Опять ни эти, и ни те.

***

Вадиму Абдрашитову

Всему здесь сказано такое «Нет!»,
Что, видимо, придется жить без веры…
Но фильмография твоя — парад планет
Без гравитации и атмосферы.

***

Александр Сокуров

Слыть гением — в привычках Александра.
Да не всесилен имидж иноверца,
И пострашнее, чем расфокус кадра,
Расфокус мысли и расфокус сердца.