Культурный слой
№ 4 (030), 3 февраля 2017 г.

Анастасия Бездетная:
«…Насколько он личный, лечебный и млечный…»

Анастасия Бездетная: <br />«…Насколько он личный, лечебный и млечный…»
Насте Бездетной 20 лет. Она окончила Московский издательско-полиграфический колледж им. И. Фёдорова. Живёт и работает в Нижнем Новгороде. Печаталась в журнале «Светлояр русской словесности».

— Настя, когда и как к тебе пришло личное открытие слова как искусства — слова как силы, которая владеет тобой, и которой хотелось бы овладеть тебе?

— Думаю, что осознание пришло одновременно с первой пробой пера, когда переписав половину упражнения, которое нам задали на дом, я неожиданно начала самостоятельно продолжать мысль. Незамысловатый ночной пейзаж я оплетала сравнениями, метафорами и яркими эпитетами. Это, кажется, был 3-й класс. Тогда я впервые робко подумала: «Может, мне стать писателем?»

Первый сильный отклик вызвали стихотворения Михаила Лермонтова «Парус» и «На севере диком стоит одиноко…». Плакала навзрыд, читая «Муму» Тургенева и «Чучело» Железникова. Не могу вспомнить, что из перечисленного было раньше, помню лишь дрожь души. Однако «сознательное» чтение началось намного позже. На втором курсе колледжа серьезно увлеклась Владимиром Маяковским и Фёдором Михайловичем Достоевским. Повезло с преподавателем литературы, Наконечной Натальей Владимировной, она сумела всерьез заинтересовать меня не столько творчеством писателей, сколько их личностями. По заданию готовила подробный доклад о жизни Маяковского. Для этого пришлось прочитать очень много книг, в том числе воспоминания современников. В тот момент, когда я почувствовала энергию эпохи, я научилась читать Маяковского.

Достоевского в полной мере не научилась читать до сих пор, но это меня не останавливает.

— Кто твои любимые друзья и собеседники в русской поэзии XX–XXI века?

— В последнее время тянусь к Велимиру Хлебникову и Валерию Брюсову. Часто перечитываю отдельные любимые произведения Бориса Пастернака (Февраль, Август), Владимира Маяковского (Облако в штанах, Лиличке), Сергея Есенина (Чёрный человек). С удовольствием подпеваю Владимиру Высоцкому, особенно его «блатным» песням. Планирую налаживать диалог с Анной Барковой.

— Ты активно участвуешь в жизни и работе молодёжного литературного объединения и движения «Первоцветы/Светлояр русской словесности». Что, на твой взгляд, отличает это сообщество (содружество?) от других?

— Наше содружество отличается умом и сообразительностью! Впрочем, если говорить серьезно, ума и сообразительности хватает почти везде, тогда как дух свободного творчества, атмосфера взаимной заинтересованности и именно что дружбы, — такое чувствую только среди наших светлоярцев. Возможно, дело в уникальном наборе ребят, возможно, в нашей наставнице, а может, мне пока мало с чем сравнивать. Одно знаю точно: таких друзей, как в «Светлояре русской словесности» больше нигде не найду. Сейчас мы все вместе активно исследуем символику птиц в русском фольклоре, мне это очень нравится. Помимо обсуждения таких сказочных персонажей, как Жар-Птица или Гуси-Лебеди успели изучить и обсудить редких птиц нижегородской области, занесённых в Красную книгу. И с тех пор я чувствую себя белой лазоревкой! Нижний Новгород так интересен, что мне бы хотелось привнести в этот неизведанный город побольше моих шагов по нижегородским паркам, музеям, площадям и улицам.

 

Рассвет

На заре, когда ветер беснуется
Я люблю, с кружкой кофе в руках,
Посмотреть на промерзлые улицы
И подумать с тоской о делах.

Солнце нежно целует окошечки,
Холод нежно целует траву…
И казалось бы мир этот крошечный
Содрогнется, когда я умру.

Но течение жизни беспечное
Продолжается, двигаясь вверх…
Тихой ниточкой лучшее, вечное
Заплетая в клубок без помех.

И все вечное в мире и лучшее,
Будь то здание или сонет,
Все живое на свете и сущее,
В кульминации выльет рассвет.

С каждым днем он все лучше становится,
Золотятся у мира виски,
Вопреки всем словам и пословицам,
Жизнь у каждого взята в тиски.

Ты умрешь, я умру, это правильно.
Даже в сущности и ерунда…
Но рассвет животворный и пламенный
Не покинет наш мир никогда.

 

Вы как?..

Летят снаряды где-то рядом,
Но не у нас.
Вопросы вроде бы не к нам,
Проблемы вроде бы не наши,
Но это место «где-то там»,
Там, где заваренная каша —
Там дети, матери, деды —
Там наша кровь,
Там наша быль.
Там, как в библийских толкованьях,
Брат Каин Авеля убил.
А мы молчим.

На языке держащий горечь,
Нечаянно прочтет вам вслух
Обрывки страшного посланья,
Отчаянный сердечный стук.
Вы слышали об этом дома?
Как рядом в ужасе живут,
Как отключают свет вокруг,
Бомбят больницы, школы, зданья,
Как по какому-то заданью
Людей, таких же, как и мы,
Не видевших смертей и тьмы,
Бросают в самый центр Ада?
Вы как?
Мы чувствуем досаду.

И мы молчим.
Мы просто терпим.
Закрыв глаза и уши, мы
Сидим в житейской круговерти,
И видим радужные сны.
Пока бредут в объятья смерти,
Пока бредут в разгар зимы
Те, кто когда-нибудь нас встретят,
Те, кто не видели войны.
Как мы.

 

Лавр

После прочтения

Есть люди, их пробуешь, а они кислые.
Есть такие, которые пахнут ирисками.
Есть те, что на вкус, как эклеры.
Есть такие, которых не нужно без меры.
Есть звери.
Есть люди, их пробуешь, а они твердые.
Есть те, которых хочется пробовать ведрами.
Есть такие особы, на которых нужно смотреть.
Есть такие, которых нужно согреть.
Есть смерть.
Есть люди, на них смотришь и слезы льются.
Есть такие, которые до последнего бьются.
Есть такие, которых нужно беречь.
Есть те, которыми не пренебречь.
Есть смерч.
Есть люди, от них уходишь, а они улыбаются.
Есть звери, которые больно кусаются.
Есть смерть, которая ходит вокруг да около.
Есть смерч, из боли и криков сотканный.
Есть облако.
И люди из облака есть.
Есть те, кто не знает, что значит месть.
Есть такие, которые рядом.
Те, кто поможет одним только взглядом.
Такие есть. Таких и надо.

 

Чтение

Любимые строки великих

Когда эти строки расправят вам крылья
И станут баюкать своей колыбелью…
Когда эти строки покроются пылью —
Они станут поводом, памятью, целью.

Мой путь пролегает от детства — навечно,
Его освещают созвездия-точки…
И я вспоминаю, спускаясь по строчкам,
Насколько он личный, лечебный и млечный.

Творить — для живых; нам дано вспоминать.
Тут помнят и чтут, эта радость проста:
Любимые строки великих спасать,
И вечно беречь их устами в уста.

 

Прямо-приходящий человек

Я — прямо-приходящий человек:
Упрямо ждущий, беспокойно спящй,
На быстрый шаг порой переходящий.
В волнении срывавающийся в бег.

Я только-только узнаю полёты,
Мне кажется, я скоро научусь.
Пока я лишь вращаюсь и кручусь,
И окунаюсь с головой в болото.

И голова срывается, как будто!
И так меня за нею увлекло,
Что даже раскрутившийся циклон
Остановился, что б меня не путать!

И костерки померкли на минуту,
Но стало так уютно и тепло…
Ах, сколько времени и крови истекло,
Что б так луну и пламя перепутать!

Мир быстро набирает обороты,
Пока я об него не обопрусь.
Я видимо уже не возвращусь,
И, видимо, останусь желторотой.

Я прямо-уходящий человек.
Внутри себя давным-давно пропавший,
В затерянной глуши себе кричавший,
Закапываясь глубже,
дальше
в снег…

 

Февраль

Убегают мои вены от иголок…
И февраль бежит за ними вслед.
Скользкий лёд до боли слишком тонок,
Он к весне совсем сойдет на нет.

Я хочу оставить в своих пальцах
Хоть крупицу жизненных стихий,
Я хочу нашить на старых пяльцах
лучшие, любимые стихи.

Я развешу на деревьях лампы,
Их никто не сможет погасить.
Я раздам всем приходящим мантры,
Уходящим вызову такси.

А потом я медленно растаю,
Словно лёд, без следствий и судов.
На моих костях пусть вырастают
Травы из эдэмовых садов.

Убегают мои вены от иголок…
Я бегу вперед, за ними вслед.
Голос мой от боли слишком тонок —
Может быть, и я сойду на нет.

 

Романс

Уже не видно осени следов,
Пора бы убирать зонты в подсобки.
Пора убрать в подсобки кипы слов,
Закрыть незакрывающие скобки.

Я думала, что к нам придет зима.
Я думала, с ней будет легче спорить.
Но вот, через дурацкие дома,
Закат не виден, и не видны зори.

И снег — не снег: ведь это просто грязь,
А холод проникает прямо в сердце.
Наверное утратила я связь
Ту самую, которая из детства.

Все было проще, все было теплее.
Все было глубже: лужи, песни, фразы.
Сейчас я жмусь у теплых батарей,
Считая кровоточащие язвы.

 

Наваждение

Я проснулась от гулкого крика.
По степи, через травы и ямы,
По земле, к лесу, где земляника,
Через тень, через свет, через гаммы,
Шел старик через вечное тихо.
Шел чрез время, и шел мимо звезд,
Проходил мимо судеб и лиха,
Проходил мимо брошенных гнезд.
Он кричал своим голосом низким,
Окликая все в мире живое:
«Когда кажется путь тебе близким,
Когда мир оставляет в покое,
Когда некому крикнуть „останься“,
Когда некому крикнуть „держись“ —
Вот тогда лучше с жизнью расстанься,
Вот тогда это, братец, не жизнь!»
Я заснула под гулкие крики.
По степи, через травы и ямы,
К вечной жизни и к солнечным бликам,
Так и шествует старец упрямый.

 

***

Наступило утро на меня.
Тяжестью легло ко мне на плечи.
Новый день, как языки огня,
Разошелся в каменные печи.

Ломит тело, ломит даже душу.
На висках я чувствую тиски.
Грубо сон приходом дня нарушен,
Точит утро берега тоски.

Не вставать. Не видеть. Не дышать.
Не искать одежду или вещи.
Стоит ли от мира убегать,
Если скрутит сон… ужасный… вещий?

 

Голодовка

Я зубами пустоту терзаю,
Заедаю вздохи у окна…
Форточку открыть — я замерзаю,
Если нет, то воздух из сукна.

Дым бежит до потолка наверх,
Я смотрю в окно и жду весну,
Но на улице давно забытый снег,
И как будто даже он сейчас в дыму.

Солнце дразнит девочек с качелей,
Мальчики играются в войну,
Ветер пронесётся мимо трелей,
Проскрипит сквозь нашу тишину.

А окно, сквозь толстую оправу,
Не дает мне выйти погулять.
Позабыть где лево, прямо, право…
Это бы на детство обменять!

Я смотрю, как будто после бега,
Как они несутся по дворам…
Заедаю вздохи видом снега:
Слишком я привыкла к потолкам.

 

***

Представь… Каким тебя видит Солнце?
Каким тебя видят лисенок и лес,
Ведро в темном-темном Колодце?
При ветре и без?

«Какой… Какой же смешной человечек,
Для маленькой стаи овечек
Придумал загоны и стрижку,
Придумал законы и книжки…
И крутится в этой своей суете,
И все же, ведом всем живым в темноте,
В кромешной и злой темноте.

Вот взять и отнять у него этот бред,
Отнять его „да“, и отнять его „нет“,
Напомнить, что можно пожить пустяком,
Зарыться, как суслик, летать мотыльком,
Цвести одуванчиком, солнце творить!
Таким человеку и надобно быть.
И только таким стоит быть.»

А мы… А мы смотрим на звезды,
Спешим на работу поздно,
Болеем и врем, что нам сносно.
И выглядим так серьезно!
Зачем нам такая жизнь,
Где мы, будто люди-ужи,
Скользим в сковородке системы,
Ломая и делая стены?

Представь… Что ты только лучик с неба,
И помни, что где бы ты не был,
Ты светишь и даришь тепло,
Везде, где бездушно темно.
Ты счастье и радость природы,
Ты голос любви и свободы,
Простой человечьей свободы.