Культурный слой
№ 14 (040), 21 апреля 2017 г.

Роман Шишков:
«Забрасывая якорь вопросительный…»

Роман Шишков: <br />«Забрасывая якорь вопросительный…»
18 лет. Публиковался в журналах «Нижний Новгород», «Третья столица», «Светлояр русской словесности». Лауреат поэтического конкурса им. Владимира Жильцова.

— Роман, когда и как к тебе пришло личное открытие слова как искусства?

— Началось всё весьма прозаически — просто в средней школе начал писать стихи под впечатлением от некоторых музыкальных групп (тексты которых, кстати, сейчас вызывают лёгкую улыбку). Первым поразившим меня открытием был В. В. Маяковский. В свои тогдашние 14 лет (какой ужас, я пишу об этом уже в прошедшем времени) мне очень нравились идеи футуризма. Как и любому другому молодому человеку мне хотелось и хочется свободы. В поэзии это желание осуществилось для меня наиболее ярко.

— В последние два года ты активно участвуешь в литературной жизни — «Светлояр русской словесности», занятия и фесты, наши поездки. Какие из них стали для тебя наиболее ощутимой школой — как знакомство с литературным процессом и внутренним миром классиков и современников?

— Я не могу вырывать какой-то отдельный цветок и писать о нём: встреча моей группы близ озера Светлояр, Слёт молодых литераторов в Болдине, поездка в Овстуг — всё это летний букет, и каждая такая поездка за пределы своего города меня воодушевляет и вдохновляет. Почему-то в наше время поэту называть себя поэтом стыдно (это выпендрёж ведь), но я в себе признаю поэта, и считаю, что такие чтения, встречи и поездки закладывают в фундамент мировоззрения главную мысль: поэзия действительно нужна нашему миру. Словесная (можно приписать «бытовая») форма этого творчества у многих людей обесценивает сакральный смысл оного. Это ведь не картина, не музыка. Руками «не пощупаешь». Просто слова. Так все могут.

Но не все.

Поэзия — жизнь.

— Кто твои любимые друзья и собеседники в русской поэзии XX–XXI века?

— Сейчас у меня есть непререкаемый авторитет, который сменил вышеупомянутого Маяковского — Марина Ивановна Цветаева. Она могла вдыхать чувство в слово, строку. И это чувство живо, оно течёт по завиткам букв, я его ощущаю, испытываю, наслаждаюсь им.

«Дружу» с Лоркой, Мандельштамом, Пастернаком. «Знакомлюсь» с Ивневым, Горбаневской, Ходасевичем.

Из современной поэзии очень ценю Ольгу Арефьеву, а также Дмитрия Воденникова, хотя у него я ценю больше эссе и само отношением к поэзии.

…Рюрик Ивнев за пару часов до своей смерти написал следующие строки:

Из под ног уплывает земля, —
Это плохо и хорошо.
Это значит, что мысленно я
От неё далеко отошёл.
Это значит, что сердцу в груди
Стало тесно, как в тёмном углу.
Это значит, что всё впереди, —
Но уже на другом берегу.

Несколько дней не дожил Ивнев (настоящее имя Михаил Ковалёв) до своего 90-летия. Поразительна мысль, что человек почувствовал свою смерть раньше, чем сердце его начало останавливаться. Все ли могут это чувствовать? Все ли осознают, когда приходят их ВРЕМЯ? Мой хороший друг подарил мне как-то наручные часы. И спустя некоторое время я понял, какое это унижение носить часы. Это же оковы. Постоянное напоминание самому себе, что будет момент, когда тебя уже не будет, а эти часы, эти водонепроницаемые часы будут продолжать тикать. Вот только не для кого уже тикать. Некого будет унижать. И слава Богу.? Предчувствие гибели свойственно любому здоровому организму. Хотя гораздо чаще в жизни встречается мнимое предчувствие смерти (обычно дабы поиграть на нервах и чувствах родных или друзей). А для чего это предчувствие? Некоторые считают, что предчувствие смерти — это шанс изменит что-то. А надо ли изменять? 89-летнему Ивневу не покорять новые вершины поэзии (к сожалению), а Базарову не победить тиф. Может, так оно и должно быть? Для чего в таком случае нужно человеку это естественное чувство приближающейся бездны? Чтобы закончить, завершить всё на ЭТОМ берегу. Ивневу написать стихотворение. Не гениальное, но в качестве последнего аккорда прекрасное. Базарову признаться Одинцовой в любви, и хоть перед смертью снять каменную маску нигилиста. Предчувствие ТОГО берега прекрасно тем, что не точка, а запятая. Именно такая формула.

Не точка, а запятая. Человек не свернётся внутри себя точкой, не закруглится, не погибнет и не исчезнет полностью. Он даст ответвление от себя, станет запятой, будет глашатаем этого другого берега. После смерти всё хорошее, что было в человеке, станет непоколебимой истиной. И это хорошее может проявиться в любой форме, будь то дети, стихотворения или храм (как это, например, было с Гауди, который, впрочем, под конец жизни был неприятным человеком).

Но в эти минуты, пока я плыву
По волнам своих сновидений,
Я, может быть, даже полнее живу,
Чем днём, проносящимся тенью.

Это всё тот же Ивнев. Волны сновидений между двух берегов. «Здесь» и «там». И на ТОМ берегу наверняка растут нежно-сиреневатые безвременники. А точек и не существует вовсе.

 

Вопросительный якорь

Для чего душа упала в тело?
И откуда: с неба ли? Туда ли?
Словно яблоко, что недоспело
Все меня срывали и съедали.
Падаю на землю, словно яблоко.
Стук глухой — не камень и не облако.
Мне бы наливаться соком около
Яблока другого, только алого.
Я язык молчания постиг.
Мне о нём поведали кусты.
Постриг рано принимать — я не остыл,
Чтобы отправляться в монастырь.
Я хочу в реке своих сомнений
Водоросли добывать — вопросы.
Подружиться с небессмертной пеной,
И вставать с волной речной по росту.
Я хочу, забрасывая якорь
вопросительный в обугленное дно,
Верить, всегда верить, что из мрака,
Свет пошлёт мне яблоко одно.

 

Волна

Как странно быть замёрзнувшей волною.
Застывшею. Замерзшею. Когда
хоть лодку, хоть каноэ или Ноя
ковчег ты должен двигать. Ты — вода.
Как странно вдруг быть пойманным морозом.
Увидят все тебя в позорном естестве.
И не рассыпаться волне льдом оземь,
И не поплакаться своей волне-сестре.
Как странно быть волною. Глубоки
Твои подводные, чуть слышимые вопли.
Но бурят в теле твоём прорубь рыбаки,
И ловят рыб — твоих друзей — на воблу.
Как странно быть замёрзнувшей волною.
Когда твоё призванье плыть и плыть.
Как странно быть. Как странно быть водою.
И помнить с лета, как лучи теплы.
А многие замёрзли так навеки.
Иные — в Артике, другие — в Антарктиде.
Эй, люди!.. Тише говорите.
Ожившая волна несёт вам реку.

 

Чёрный пёс

Чёрный пёс, чёрный пёс,
Издали мне тоску принёс.
Этим лаем в ночь, этим лаем в тьму —
Он меня поймёт, я его пойму.
Он умрёт, я умру — всё в свою пору,
Эту мысль мы костью несём в конуру.
И глодаем меж адом и раем,
И живём между криком и лаем.
Пёс умолк, только эту степную тоску
Я прикладывал пистолетом к виску.
Чёрный пёс. Чёрный пёс меня бросил!
Что за тьма! Что за жизнь! Что за осень.
Я открою окно и поймаю луну,
В белый снег окуну и спокойно усну.

 

***

Я ем бутерброд и читаю Цветаеву.
А мир вокруг сер и пустота его
Ложится камнем на сердца.
И ты перестаёшь мерцать,
И не светильник ты, не факел,
И хоть сейчас на катафалке
вези на кладбище людское
живых людей. И прямо с коек
их подымай, тряси, укладывай,
И прячь в гробы их, словно клады.
Но не могильщик ты, не знахарь.
Не знаешь в теле толк и в прахе.
Нервируй ступнями красную глину.
Я ем бутерброд и читаю Марину.

 

Долька

Всё ради тетради в клетку синюю,
Всё ради чернил, что в вены втекли.
Меня разделила чёткая линия,
На то, «как я мог…» и «Как вы могли.».
Хочешь небо потрогать пальцем,
Думаешь, что высок.
Уверен, что точно удастся,
Выясняется — потолок.
Потолок, потолок — и только!
Вылизанная белизна.
Хочешь мир весь обнять! Долька…
Только долька его дана.
Мир сжат до коридора,
До твоего капюшона.
Сжалось до ванны море,
Дороги до салона
автобуса.
Ты не видел мир.

Кроме поверхности глобуса.

 

Сад

Вот всё.
И нет во мне Помпей
и Византии.
Мой разворован сад.
Мои кусты, что вкривь росли
укоротили,
И вторглись в небеса.
И, укротив зверей моих, ещё совсем недавно
гулявших по тропам,
Сказали мне, что главно, что не главно,
И что по головам
ходить вполне естественно, но прыть
мою, мой сад, мои Помпеи
мне надобно забыть.
И не забыть не смею.
Мой разворован сад — проникли воры,
Назвались садоводами они.
И заковали сад в корсет забора,
И по углам — гранит.
Теперь газон, но нету Византии!
Погибли все империи во мне.
Садовники Помпеи захватили,
Оставив град в огне.
А мне они сказали, чтобы к нёбу
я свой язык поднял и до поры
Искал империю, лаская глобус,
Да их благодарил.

 

Мост

Хоть за сотню миль, хоть за тыщу вёрст,
Я приду час в час, точно ровно.
И увижу свой мост, полыхающий мост,
Что растаскан почти был на брёвна.
Деревенские дети, повыдёргивав гвозди,
Нацепили на грудь, словно крест.
Я молчал, не сказав им, что лишь этот мостик
В моём сердце сшивал порез.
Я ушёл от моста, и не чувствую боль,
И вот это меня испугало.
Потому что любой, только если живой,
Пропускает, лелеет, ютит в сердце боль,
Даже если боль сия — малость.

 

Ладони-линии

Я всматриваюсь в линии ладоней.
Созвездья линии, а я астролог.
И жизни нет моей бездонней,
Хотя она ютится между полок.
Вот левая и правая: скажите!
Кто я? Зачем пришёл я в этот век?
Что делать с жизнью? Мне её прожить и
пустить по мелководью хладных рек?
Мои ладони. Линии и пальцы.
Вы рвали вишню, жёлтый лист и мяту.
Но вами же сооружал я панцирь,
В который душу свою подло прятал.
Мои ладони. Локти и предплечья.
Запястья, вены, ногти, сухожилья.
Но если жизнь меня и покалечит
(Прости мне, Боже, ужас этой речи),
То не забудет, то, что в мире жил я.

 

Шар

Я режу запястья железнодорожных полотен.
Скользит по ним струйкой состав электрички.
Мир — спичка, что подносили к плоти
И выжигали номер и кличку.
В спячке все чувства теперь. Заснули.
Поставьте им свечку за упокой.
А я ищу среди льда и сосулек
Разбитый вдребезги шар земной.

 

***

«…тепла ищу, обломок южных скал»
Н.Е.Горбаневская

Лёд весною тонок-тонок,
Снег совсем уже исчез.
Я обломок, я обломок,
Для чего я нужен здесь?
Я плыву по рекам строк,
Когда тихо, когда бодро.
Так запри меня в острог,
Мальчик. Бессловесный отрок.
Не давай и слова мне,
Даже буквы! Закорючки —
Вот мой ужин при луне,
Да и ту закрыли тучки.
Мальчик, бессловесный отрок,
Если я кусок, обломок,
Если я не целое,
Что я в мире делаю?
Я пристройка, да и только.
Отрок строгий, безголосый
В руки взял кусочек мела.
на тарелке махом, смело
Начертил мне знак вопроса,
И к моим рукам поднёс.
«Вот ответ. Где твой вопрос?».

 

***

«…что меня держит здесь?»
М.В.Кудимова

Серое небо заволокло ничем.
Серое небо, как ты близко и понятно.
Я куда-то впадаю. В аут? В ручей?
Сколько сторон луна имеет обратных?
А как приятно в отблеске ж/д рельс
Мне узнавать весенний слепой оттенок.
Я уезжаю. Я больше не нужен здесь.
А если и нужен, то я всё равно без денег.

 

***

Когда в тиши (доселе неизвестной)
Ты будешь щупать темноту ночи,
Встань в середину комнаты. Кричи.
Наутро крик твой превратится в песню.
Когда ты будешь знать глубины впадин,
И все вершины снежных Эверестов,
Тогда поймёшь — всё это было ради
простецкой истины: в самом себе нет места.
И лишь, когда все взгляды йодной сеткой
иссохнут (но останутся слова),
И этот дом (бессмысленный и ветхий)
падёт, но будет зеленеть трава,
А сам ты сбросишь сотни шкур и кож,
И будешь разливаться апельсином,
Воскликнешь (приходясь Вселенной сыном):
«Вот — Я. Ни на кого я не похож!»