Общество
№ 35 (061), 15 сентября 2017 г.

Мой убийца просит наилучших рекомендаций

Беспредел гуманизма

Человек, который не убил меня только чудом — нанеся множество колото-резаных ран — об этом — невымышленный триллер «Живая» magazines.russ.ru/znamia/2004/11/ku7.html — этот человек нашёл меня снова.

Нашёл — в фейсбуке и Вконтакте, и обратился с таким письмом:

Здравствуйте, Марина!

Получив Благословение от протоирея о. Дмитрия (Смирнова) и от моего духовника о. Олега, пишу Вам это письмо.

30 лет и большой срок, и как миг. Много и в Вашей жизни прошло событий, и в моей жизни. Одно могу сказать: моя жизнь по-настоящему началась, как не странно, с нашего трагического «знакомства». Ведь именно тогда и благодаря Вам и моему адвокату Жанне Борисовне я уверовал и принял крещение и пришел в лоно православной церкви. Вся моя дальнейшая жизнь после раскаяния и физического наказания была посвящена служению Богу и людям. По Благословению многого достиг и сделал, и в личной жизни — семья (25 лет в сентябре отмечаем). Дети, — Иван да Марья, — стали, как и я, преподавателями и музыкантами.

Но только прошлое настигло меня. Ведь мы живем в удивительной стране, где все непредсказуемо. Так, в 2011–2015 годах для всех преподавателей старой советской школы, имевших судимость, прошла волна повторных «репрессий». Независимо от срока давности (хоть при Сталине!), несмотря на погашение судимости и все Конституционные права каждый, кто когда-то «был» или «привлекался», лишается права преподавания. Теперь, чтобы преподавать, человек должен по-новому доказывать свою «невиновность» и по сути доказывать, что все десятилетия преподавал честно и по ПРИЗВАНИЮ.

Я в этом списке не исключение, т. к. являюсь преподавателем игры на ударных инструментах вот уже 26 лет. В 2014 году мне присвоено звание «Лучший преподаватель детских школ искусств России», и я получил Государственную премию. Теперь из-за нового закона мне запрещено передавать свое мастерство ребятам, которые хотят заниматься музыкой.

Я пытался отстаивать свои права как гражданина, через суды и различные инстанции, но все тщетно — нас таких тысячи.

Нашел своего адвоката Жанну Борисовну — она воцерковлённый и активный член в панамской русской общине (она переехала на ПМЖ в Панаму к детям). Я по ее совету обратился к священникам, которые при РПЦ занимаются проблемами детей и семей. Протоирей Дмитрий Смирнов сказал, что все бесполезно, НО только можно еще раз поднять тридцатилетней давности дело и попробовать до конца исправить и максимально доказать, что помыслов убивать и насиловать у меня не было. Но это можно сделать только, если «сама потерпевшая смилостивится и захочет вам помогать».

О. Дмитрий благословил меня, чтобы я Вам написал и обратился с этой просьбой.

Я боюсь, что в очередной раз вот так, неожиданно, врываюсь в Вашу жизнь. И я понимаю, насколько Вам может это все быть неприятно и тяжело. Так что я искренне приношу свои извинения и прошу ПРОЩЕНИЯ за все плохое, что Вам сделал и опять Вас беспокою.

Александр Биленький.

***

Я не знаю, что делать.

Я уже простила когда-то, дав на суде не самые страшные показания. Горячи были просьбы его родителей и адвоката. Но он ведь не прощения просит, нет. Он просит помочь ему снова переступить закон! И теперь у меня (!) возникает чувство вины (!) — за то, что я не могу, и не хочу «смилостивиться» и писать некое непонятное для меня ходатайство для (за) человека, отсидевшего за убийство.

Ходатайство испрашивается не иначе как на присвоение ангельского чина, чтобы — цитирую (см. письмо) — «максимально доказать, что помыслов убивать и насиловать» у него не было.

То есть — как это?! —?

Были! — и не только помыслы, далеко не только помыслы, — зачем же лгать? Чтобы помочь ему обойти закон?

Да, кстати, знаете, как это бывает, когда тебя убивают, но не до конца и что говорил мой убийца, ныне просящий самых лучших себе рекомендаций, тогда, на очной ставке — в Бутырской тюрьме? Знаете, как это было?

Аут. Очная ставка

Меня направили на обследование к криминалистам. Пройдя снова по каким-то лестницам и этажам, я оказалась перед дверью с табличкой «Экспертиза живых лиц».

Я остановилась. Табличка слегка царапнула мое сознание. Неприятно. Почему так неприятно? Экспертиза живых лиц. Это обо мне. Я — живое лицо. Правильно. Почему же так… неприятно?

Я вошла в кабинет, протянула направление. «Раздевайтесь». Вздохнув, я сложила на стул джинсы и маечку. «Сюда! — безразлично скомандовал женский голос, — снимите повязки». Женщин было двое. Одна врач, за столом, другая медсестра — с измерительной лентой. Медсестра стала быстро и умело измерять мое разрисованное тело: «Колотая рана два на полтора сантиметра в области грудины, слева, кровоподтек… две колото-резаные рана в области паха, два на три сантиметра… колотая рана в области живота, слева…» — я послушно поворачивалась — раны, ушибы, ссадины, царапины и гематомы были по всему телу. Морщась, чуть наклоняла к ней голову, чтобы она могла точно измерить в сантиметрах и миллиметрах кровоподтек под моим глазом, и протягивала к ней изрезанные руки… Она продолжала перечислять, говорила долго, спокойно, без эмоций.

Я тоже не испытывала эмоций. Ко мне пришла и прозрачно стояла в голове мысль: «Так, точно так же, описывют труп. Живое лицо — это живой труп. И собственно, им какая разница, живое лицо, или не живое? Работа у них такая. Экспертиза».

И все-таки, мне не совсем это было безразлично. Немножко как-то… не по себе.

Каким же чудом я осталась жива?

Сквозь тупую тяжесть, связанную с перенесённым, постепенно стал просачиваться даже не вопрос, а утверждение: каким чудом. Я. Осталась. Жива.

Мне устроили еще одно встречу из цикла «удивительное рядом». Очную ставку с моим убийцей. Перед этим мне сказали, что до случая со мной он убил еще двух девушек. Уже дал признательные показания.

Бутырская тюрьма, если кто не знает, находится в самом центре Москвы. Я вот не знала, а она прям совсем недалеко от памятника Пушкину, несколько минут пешком. А там, внутри, тоже пешком. С конвоем.

Я прошла этот путь молча, слушая, как гулко звучат шаги в тюрьме. Странно так звучат, особо звучат — когда идешь в тюрьме, в пространстве лишения свободы.

Пещерка, грот — комнатка маленькая, окно высоко, с решеткой. Мы со следователем заходим первыми. Необъяснимая тяжесть давит внутри… Я оглядываю обшарпанные стены, и взгляд мой невольно скользит вверх, упираясь в потолок, в тяжелый потолок, — ищет выхода? Через несколько минут раздаются железные звуки, окрики: привели… Я смотрю на него в упор, он отводит глаза и улыбается. Улыбается, честное слово. Вопросы звучат как бы слегка издалека.

— Вы знаете этого человека? Вы встречали его когда-нибудь до 1 августа 1986 года?

(Как можно знать этого человека? Вообще, человек ли это?)

— Нет.

— Вы знаете эту женщину?

— Нет, не знаю.

— Вы совершили нападение….

— Не помню. Возможно.

Вопросы продолжаются. Попытки ввести события в ночь на первое августа в русло логики и человеческих представлений не увенчиваются успехом. Объект криминального интереса продолжает улыбаться большими губами и отворачиваться, как будто наши взгляды мешают ему.

«Он — музыкант», — вспоминаю я. Есть много, друг Горацио, на свете. Иные времена, иные нравы. Новый вид? Музыкант убивающий.

Где-то в его ответах вдруг начинает возникать тема, что он перепутал. Перепутал меня со своей женой, которая от него ушла. Следователь тут же спрашивает его, зачем он, выходя на улицу, брал с собой нож. Я не выдерживаю, и задаю самый прямой вопрос, и где-то в глубине сознания надеюсь получить на него отрицательный ответ:

— Ты хотел убить меня?

— Да.

Аут. Следователь не склонен распутывать нюансы его психопаталогии. Он заканчивает допрос. Очная ставка завершена.

А я вдруг понимаю, что я все-таки жива. И это сильнее всего. Жива.

С тех пор я стала носить крестильный крест. Я знала, что крещена бабушкой, во младенчестве. Знала, что это имеет защитную силу. Раньше не думала об этом, теперь стала думать. Стала заходить в церковь, точнее — в церкви. В храмах чувствовала себя неловко, как в чужом незнакомом доме, понимая, что плохо воспитана, и не знаю, как правильно себя вести. Мне было стыдно в церкви, потому что я не знала толком, что и как здесь принято делать. Как будто пришла в школу с невыученным уроком. Там ведь требовалось знать многое, и я это чувствовала.

Но мне самой хотелось знать — возможно, именно там живет моя защита… Я предположила, что это вполне возможно… После всех этих испытаний у меня было странное двойственное состояние: я была и обессиленной, и очень сильной. Вот уж впрямь: то, что нас не убивает, — то делает сильнее.

Но мне хотелось понять — в чем сила, в чем защита? Понять.

Хотя… Я разучилась.

В этом есть новые ритмы. Я разучилась носить светлую одежду — мне нужна только черная. Я не могу теперь слышать шагов за спиной, не могу переносить присутствия людей за спиной, особенно мужчин. В автобусе я теперь езжу только в углу задней площадки, чтобы всех перед собой видеть. Я разучилась говорить плавно. Мысли мои стали короткими. Словно их рубят ножом.

Вместо стихов я стала писать рэп. Хотя не знала, что это так называется.

Я не нуждаюсь в людях, в помощи. Продолжаю действовать так, как привыкла раньше. Моторная память подсказывает мне, что надо делать. Аут. Просто аут. Медицинский термин «аутизм» тогда не был мне знаком, я не подозревала о существовании такого термина.

Мне было даже весело. Так начался аут.

Почему я определила то, куда я попала, словом «аут», я и сама не знаю. Наверное, по звуку. Я осталась жива, и не перестала реагировать на необходимость работать, выходить на улицу, садиться в автобус, брать билет, говорить, отвечать на вопросы. Я осталась в живых, я жила.

На автопилоте. Никто из окружающих не заметил, что произошло внутри меня. Да и я сама, по большому счету, не сразу сообразила, что произошло. Что именно не покидает меня вместе с постепенно тающими синяками и кровоподтеками, заживающими, рубцующимися ножевыми ранами. Какое состояние — не покидает, становясь постоянным, естественным фоном внутреннего бытия.

А именно: я перестала чувствовать. Весело — это ведь не чувство, это остатки свистящего ветра в ушах при падении с большой высоты, восходящие потоки, вздымающие волосы. Настоящие чувства, их радужные нюансы прекратили свое существование во мне. Ресурсы переживаний были исчерпаны.

Вскоре (не так уж и вскоре, но время тоже изменилось) на паспорт потребовалось сделать ещё одну фотографию: мне исполнялось двадцать пять лет. Контраст между «шестнадцатилетней» фотографией и новой был разительным. И был он всего лишь в одной детали, но, видимо, очень важной. У меня потухли глаза. Это был взгляд — совсем спокойный. Я выгорела до дна.

***

Так это было.

Тридцать лет мне понадобилось, чтобы по капле восстанавливать свою душу и тело. Что интересно: я тоже работала и работаю с детьми, и моя работа — литературная и педагогическая. Мой маршрут-фестиваль «Светлояр русской словесности» уж никак не менее значимы, чем фестиваль ударных инструментов в г. Видное Московской области, проводимый этим фигурантом.

Но вот ведь что удивительно — таким вниманием государства мой труд не обласкан. Даже долей милостей таких не осыпан.

Почему именно он и его ударные инструменты, а не моя, например, светлоярская творческая школа и литературно одарённые дети — предмет милости, опеки и высочайшего внимания? Разве нет у нас достойных деятелей искусств и преподавателей искусств — без криминала? Разве не их стоит поддерживать и благословлять? Подумать только! — «В 2014 году — ему присвоено звание „Лучший преподаватель детских школ искусств России“, и (он) получил Государственную премию.…» (!)

Круто. Куда мне, грешной, до него, баловня судьбы.

И это — уже когда прошла «волна репрессий», по его же словам. Судьба ему благоволила.

А чего же он ко мне-то обращается? Да ещё по благословению таких высоких иерархов…

Вернёмся к письму.

Буква закона. Из откликов

Из его письма я узнала, что недавно принят закон, запрещающий людям с судимостью любого срока давности вести преподавательскую деятельность. Правильный закон. Тем более, людям с уголовной судимостью. Преступление предполагает наказание.

Наказание — больше, чем срок.

В моей душе — грозовая туча.

Я обратилась к своим друзьям через свою страницу в соцсетях. «Что скажете, друзья?» — спросила я. Шквал откликов. Шок. Изумление. Сочувствие. Предостережения.

Вот один из них, пришедший на электронную почту, от Ники Семенюк, моей московской подруги:

«Здравствуй, Марина! Прочла у тебя в фб. о неожиданном продолжении той давней, ужасной истории. Сейчас, после стольких лет, мне кажется, что это был человек с раздвоением личности, этакий Джекил и Хайд. И сейчас он пишет от лица своей светлой стороны. Но даже в этом тексте многое настораживает. Хочется для начала проверить: действительно ли он отсидел весь срок и не было ли рецидива? Кто после таких тяжких обвинений допустил его к работе с детьми? „В 2014 году мне присвоено звание ‘Лучший преподаватель детских школ искусств России’“ — это проверить просто, заодно и узнать, в какой школе он преподавал.… Зачем ему пересматривать дело тридцатилетней давности, если он хоть по новому, хоть по старому закону не имеет права преподавать? Он хочет добиться реабилитации? Это по меньшей мере лицемерие».

Ника даёт ссылку на Закон:

Статья 22.1 ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНА «О ГОСУДАРСТВЕННОЙ РЕГИСТРАЦИИ ЮРИДИЧЕСКИХ ЛИЦ И ИНДИВИДУАЛЬНЫХ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕЙ» И ТРУДОВОЙ КОДЕКС РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Изменения 23 декабря 2010 года № 387-ФЗ

Пункт 4 статьи 2 этого закона гласит:

«4) часть вторую статьи 331 изложить в следующей редакции:
К педагогической деятельности не допускаются лица:
лишенные права заниматься педагогической деятельностью в соответствии с вступившим в законную силу приговором суда;
имеющие или имевшие судимость, подвергающиеся или подвергавшиеся уголовному преследованию (за исключением лиц, уголовное преследование в отношении которых прекращено по реабилитирующим основаниям) за преступления против жизни и здоровья, свободы, чести и достоинства личности (за исключением незаконного помещения в психиатрический стационар, клеветы и оскорбления), половой неприкосновенности и половой свободы личности, против семьи и несовершеннолетних, здоровья населения и общественной нравственности, а также против общественной безопасности;
имеющие неснятую или непогашенную судимость за умышленные тяжкие и особо тяжкие преступления; …»;

5) «главу 55» дополнить статьей 351.1 следующего содержания:
«Статья 351.1. Ограничения на занятие трудовой деятельностью в сфере образования, воспитания, развития несовершеннолетних, организации их отдыха и оздоровления, медицинского обеспечения, социальной защиты и социального обслуживания, в сфере детско-юношеского спорта, культуры и искусства с участием несовершеннолетних.
К трудовой деятельности в сфере образования, воспитания, развития несовершеннолетних, организации их отдыха и оздоровления, медицинского обеспечения, социальной защиты и социального обслуживания, в сфере детско-юношеского спорта, культуры и искусства с участием несовершеннолетних не допускаются лица, имеющие или имевшие судимость, подвергающиеся или подвергавшиеся уголовному преследованию (за исключением лиц, уголовное преследование в отношении которых прекращено по реабилитирующим основаниям) за преступления против жизни и здоровья, свободы, чести и достоинства личности (за исключением незаконного помещения в психиатрический стационар, клеветы и оскорбления), половой неприкосновенности и половой свободы личности, против семьи и несовершеннолетних, здоровья населения и общественной нравственности, а также против общественной безопасности».
Данный закон принят Государственной думой 10 декабря 2010 года; одобрен Советом Федерации 15 декабря 2010 года.

***

Такие дела. А знают ли родители, c кем их дети занимаются музыкой на ударных инструментах? Закон-то, оказывается давно писан. Как может быть такое, что у фигуранта — такой послужной список, и такие звания… Знаете ли вы, государственные люди, начальники по искусству и воспитанию, — отчёт, который я видела в интернете — друзья переслали, — им самим, фигурантом, написан. Удобно, знаете ли, — сам исполнительный директор фестиваля, сам диплом получаешь, вписываешь его в отчёт, и сам потом статЕстический (орфография автора) отчёт пишешь. Может, и другие премии и звания — такие же?

Письмо ко мне написано грамотно. Неужели Небесная Канцелярия помогала?

Отцы церкви, вас ничего не настораживает? Вы действительно благословили его, а может, и написали за него это письмо? Вы действительно предлагаете мне помочь этому человеку снова преступать закон? Вы понимаете, что вы делаете? …

И вспомнился мне судный день…

Милейшие люди

…На суде я познакомилась с матерью одной из убитых, а также матерью своего убийцы, и бывшей его женой, той самой, которая от него ушла, что и послужило поводом или причиной обрушившихся (почему-то на меня) ножевых ударов. Любопытно, что тенденция, обнаруженная ранее, и поначалу сводившая меня с ума, подтвердилась и упрочилась. А именно: все участники этой чудовищной истории — милейшие люди.

Начиная с главного «героя». Фамилия его — если выбирать, например, из трёх: Чёрненький, Серенький, Беленький — как вы думаете? — Беленький. Или Биленький. Черненького-то не всякий полюбит, а вот беленького… Никакой логике это не поддается.

Короче, аут.

Бывшая жена киллера моего триллера была действительно мила. У неё был уже новый, милейший муж. Кроме шуток, большой, очаровательный румяный уютный москвич, с немного телячьим лицом. Непробиваемо, безмятежно спокойный. Они настойчиво ухаживали за мной, накормили в ресторане, и не менее настойчиво и заботливо пригласили меня переночевать у них. Заказали такси. «Почему бы и нет» — подумала я устало, — первый день судебного заседания был все-таки ужасно трудным… множество милейших людей, собранных по делу об убийстве нескольких человек.

Да, вот я и дома… у жены, из-за которой… впрочем, может, и не из-за неё… ведь её-то он не тронул. И не тронет ведь никогда! Как её тронешь — она такая милая, закутанная в мягкий модный трикотаж, в целомудренно длинной юбочке, в туфлях-лодочках. С мягко подвитыми, спокойно уложенными волосами. (не то что я, вся в чёрном, с диким взглядом, с незаживающими ранами). Такая хорошая хозяйка. (не то, что я). Новая хозяйка новой квартиры. И муж такой хороший. Новый. Третий уже. Она помладше меня, а муж уже третий. Вполне официальный. Такие милые добропорядочные люди. Офигеть. Аут.

На второй день судебного заседания наибольшее впечатление (на меня, но думаю, не только) произвела речь матери одной из убитых девушек. Мать убитой рассказала о том… что её дочь сама искала смерти.

Что она нередко уходила из дома по вечерам, бывало, и по ночам. И что она не скрывала, что скоро должна умереть, что ищет смерти. Грузная, потемневшая лицом женщина рассказывала это тяжко, но доверительно, не спеша. Вот. Искала, и нашла. И никто, типа, не виноват…

Аут. Он самый.

Еще на суде внимание профессионально привлекала и запомнилась дорогая адвокат — ну просто милейшая женщина, красивая, изящная, недавно ставшая бабушкой — нашла момент, ещё в коридоре, — умиленно рассказывала о внуке, — просто очаровательная. По-видимому, действительно профессионал отличный.

Все милейшие люди. Просто беспредел милости, милоты-доброты. Это был уже второй или третий, но не самый последний суд, им всё чего-то не хватало для абсолютной гуманности. Меня уговаривали проявить милосердие, ведь родители говорили, что он такой хороший мальчик, добрый мальчик… Простить. Я дала не самые жёсткие показания. Ему, в свою очередь, дали всего, кажется, семь лет, — за всё это, и вряд ли он все их отсидел. По милосердию.

И этот беспредел милосердия распростёрся на тридцать лет, и настиг меня сейчас.

Мой убийца просит наилучших рекомендаций. Самых запредельных. Что у него даже помыслов, помыслов — не было! — убивать. (??!)

Я не самая примерная христианка, я, наверное, куда хуже, чем все эти милые люди, но я не умею и не хочу врать. Врать и лжесвидетельствовать. Рассказываю — то, что было. И то, что есть. Цитирую кровь. На мне до сих пор не зажили, не исчезли раны. Они глубоки. И меня всерьёз тревожит, что законы не работают. Не защищают меня, детей. Что — ни дети, ни юристы, ни священники не ограждены от лукавой и многоликой опасности — переступления — преступления! — через законы. Божеские и человеческие.

Милосердие тоже иногда может быть от лукавого. Моя рекомендация — не забывать об этом. И хотелось бы ответов на вопросы.