Культурный слой
№ 14 (089), 1 июня 2018 г.

Город Горемыка, дзержинская Птица и прочие псевдонимы

Захар Прилепин об именах собственных

На этот вопрос я отвечал бессчётное количество раз. Безо всякого преувеличения: не сотни, а тысячи раз я слышал этот вопрос, и отвечал на него.

Сам виноват, жаловаться не на кого.

Обычно это бывает так: человек, знакомящийся со мной, вдруг начинает добродушно, но чуть хитро улыбаться, как будто знает обо мне что-то такое, что не известно никому, или известно очень ограниченному кругу лиц.

«Меня не проведёшь, мы тут справочку навели», — примерно такой вид у человека.

И он, не убирая улыбки с лица, со знанием дела задаёт вопрос: слушайте, а почему вы назвали себя Захаром?

Недавно заходил поболтать в одну из нижегородских администраций поболтать за жизнь, и тут же этот вопрос получил, едва ли не с порога.

Как воспитанный человек, я не могу сказать вопрошающему, то, о чём уже написал здесь выше: что примерно три или четыре тысячи раз я отвечал на этот вопрос, причём происходило это публично, в ста примерно телепрограммах, в трёхстах радиопередачах, в тысячи моих интервью для газет и журналов. И в паре своих книг я тоже об этом сообщил.

Но чего, повторяю, ставить человека в неудобное положение — никто ж меня не заставлял имя менять. Сам поменял — и сам объясняйся.

Объясняюсь.

Удивительна, однако, во всей этой истории не моя привычка из раза в раз честно объясняться. Несколько озадачивает то, что вполне казалось бы образованные люди смотрят на сам факт наличия псевдонима как на нечто из ряда вон выходящее.

Но, друзья мои, я, к примеру, учился и долгое время жил в городе, который назывался Горький.

Имя город получил в честь величайшего мирового писателя, который подписывал свои книги: Максим Горький. Звали его на самом деле: Алексей Пешков.

Я читал много текстов Горького, и, к слову сказать, не помню ни одного его интервью, где у него спрашивают: «Слушайте, а почему вы Максим, вы же Алексей? Да и фамилия у вас другая. Вы что-то скрываете?»

Для образованных людей той эпохи наличие псевдонима у литератора было вещью обыденной.

Русский дворянин, поэт, писатель, философ Андрей Белый — на самом деле Борис Николаевич Бугаёв.

Сын русского портного и русской крестьянки, поэт, писатель Фёдор Соллогуб — на самом деле Фёдор Кузьмич Тетерников, верней — Тютюнников (отец Сологуба был внебрачным сыном дворянина).

Польский шляхтич по отцовской линии и русак, внук коллежского секретаря по материнской, писатель Александр Грин — на самом деле Александр Стефанович Гриневский.

Дочка русского дворянина, писатель Теффи — на самом деле Надежда Александровна Лохвицкая.

Я читал много текстов Горького, и, к слову сказать, не помню ни одного его интервью, где у него спрашивают: «Слушайте, а почему вы Максим, вы же Алексей? Да и фамилия у вас другая. Вы что-то скрываете?»

У поэтического кумира начала века Игоря Северянина, родившегося в семье офицера-аристократа, настоящая фамилия была — Лотарёв.

У соавтора «12 стульев» и «Золотого телёнка» Евгения Петрова — фамилия Катаев, и он тоже сын русского дворянина.

Автор «Мухи-Цокотухи» и «Доктора Айболита» Корней Иванович Чуковский — это Николай Васильевич Корнейчуков. Был Коля, стал Корней, чего бы и нет. Разве какой-то Коля мог написать про Бармалея? Только Корней Иванович, не иначе.

Автор романа «Живые и мёртвые» и стихотворения «Жди меня» Константин Симонов — тоже никакой не Константин, а Кирилл Симонов.

Симонов был бесстрашным военкором, близко общался со Сталиным, заработал четыре Сталинские премии, с Брежневым так вообще пил порой ночь напролёт; он оставил очень серьёзные и глубокие мемуары, но нигде там не написано, как однажды Сталин, нацелившись в Симонова своей дымящейся трубкой, вдруг с характерным, наводящим ужас акцентом, спросил: «А почему товарищ Симонов вдруг решил поменять себе имя?»

Почему не написано? Потому что этого не было и быть не могло.

Во-первых, Сталин, был начитанным и образованным человеком.

Во-вторых, он сам носил другую фамилию; равно как Ленин или Троцкий. Или Демьян Бедный, который по рождению — Ефим Придворов.

Все они были не просто профессиональными революционерами, но и пишущими людьми, и псевдонимы выбирали себе не только из конспирации, но и в силу определённой русской литературной и журналистской традиции.

Потому что началось всё это, естественно, не с Максима Горького, а куда раньше.

Скажем, современник Пушкина, писатель, декабрист и блистательный воин Александр Александрович Бестужев, подписывал свои тексты: Марлинский.

В западной литературе — та же самая история, даже не будем начинать экскурс, а то заблудимся.

В своё время, в одной книге нашего современника, поэта и увлекательного мемуариста Станислава Куняева я прочёл, что псевдонимы в русской литературе распространились в связи с нашествием литераторов из черты оседлости (поэт Саша Чёрный — на самом деле Гликберг, поэт Эдуард Багрицкий — на самом деле Дзюбин, а автор Штирлица Юлиан Семёнов — на самом деле Ляндрес).

Но всё это, мягко говоря, преувеличение. Куняев, очень уважаемый мной человек, исследователь Есенина, и сам отлично знает о том, что поэт есенинского круга и друг Есенина — Иван Приблудный — на самом деле Яков Петрович Овчаренко, что ещё один поэтический гений и соратник Есенина — Велимир Хлебников, по паспорту был — Виктор Хлебников, да и сам Есенин поначалу пытался публиковаться под псевдонимом Аристон.

Когда Максим Горький выбирал себе псевдоним, он мог назваться поначалу не Горький, а Горемыка — это подошло бы его ранней прозе больше. Но, видимо юный Алексей Пешков ознакомился с текущей литературной ситуацией и вдруг выяснил, что на тот момент у нас работали писали, не поверите, сразу тринадцать сочинителей под псевдонимом Горемыка — в основном, литераторы-народники: из бедных русских крестьянских или мещанских семей. Каждый пытался псевдонимом подчеркнуть свою несчастную долю.

Может, оно и к лучшему, что Пешков сделал иной выбор — иначе бы Нижний Новгород назывался бы долгое время — город Горемыка. Вообразите себе объявление в поезде: «Железно-дорожный вокзал Горемыка. Станция конечная!» Выходить не захотелось бы.

Помимо литературной истории, у псевдонимов есть ещё и другая — музыкальная. Отчасти она позаимствована в американской и английской рок и рэп-культуре, потому что, как мы понимаем, Стинг — не совсем Стинг, Эминем — не совсем Эминем, 50 cent — точно не, в переводе на русский, 50 копеек, а певица Пинк — тоже не очень Пинк.

Поэтому, едва ли открою какой-то секрет, если сообщу, что отца русского панк-рока, лидера группы «Гражданская оборона» Егора Летова звали на самом деле Игорь Летов. Что культовый рэп и рок-музыкант, фронтмэн группы «25/17» Андрей Бледный — на самом деле уроженец Омска Андрей Позднухов. Что молодой, но тоже имеющий уже статус культового, рэпер Хаски — это Дмитрий Кузнецов из Улан-Удэ. Что уроженец Криворожской области Типси Тип — это Алексей Антипов. Что киевский уроженец Джанго — совсем не цыган, а русский человек Алексей Поддубный.

Что, продолжим, нижегородский рок-бард Полковник, никаким Полковником не был, и звали его Алексей Хрынов. Что Чиж, уроженец города Дзержинска Горьковской тогда ещё области — не птица, а великий русский блюзмен Сергей Чиграков.

К слову сказать, ещё один знаменитый уроженец Держинска и наш современник — писатель, политик, поэт и временами «солдат удачи» Эдуард Лимонов — на самом деле Эдуард Савенко.

Есть, наконец, и четвёртая составляющая у истории с псевдонимами — помимо литературной, революционной, журналистской, музыкальной. А именно: военная.

Понятно, что Че Гевара — на самом деле, Эрнесто Гевара Линч; но мы сразу перейдём к нашим временам.

Привычка брать псевдонимы уходит в древнейшие времена, когда охотники и бойцы брали себе второе имя, чтоб отвести удар и спастись, пока демоны ищут не его, а кого-то другого

Имеющие уже полумифический статус, вошедшие в песни и в книги, Арсен Павлов и Михаил Толстых известны миллионам именно под своими позывными — Моторола и Гиви.

С Гиви мы были просто знакомы, а с Моторолой дружили. И я вам скажу, что Арсена все, а не только однополчане, называли «Мотор», а близкие — «Мотик». И я точно не могу себе представить, чтоб кто-то у него спросил: слушай, а что ты Мотор, Мотик, ты же Арсен?

Есть и другие примеры, но этих, думаю, достаточно.

Что до меня, то, ни в коем случае не сопоставляя себя ни с кем из вышеназванных, хочу в очередной раз объясниться.

По паспорту я Евгений Николаевич Прилепин, сын Николая Семёновича Прилепина и Татьяны Николаевны Нисифоровой. Крещён был как Евгений.

Прадеда моего звали Захар Петрович Прилепин, в советские годы имя Захар было крайне редким, и оттого оно меня с самых ранних лет удивляло своим непривычным звучанием. Да и не только меня: одноклассники и друзья моего отца тоже называли его Захаром; я это слышал в детстве, был удивлён и более того очарован.

Поэтому, когда я работал в ОМОНе и ездил в командировки на Кавказ, я немедленно взял себе позывной Захар.

Поэтому, когда я был оппозиционером и нацболом, я подписывал свои статьи в революционной «Лимонке» — Захар.

Поэтому, когда я создал свою музыкальную группу, и начал петь и сочинять песни, я тоже пел их и сочинял, как Захар.

Поэтому сейчас на Донбассе, где я служу заместителем командира батальона спецназа, у меня тоже позывной Захар.

Поэтому на обложке моих 17 книг (и десятков их переводов на мировые языки) значится «Захар Прилепин».

Я привык к этому имени, и меня все зовут Захаром, помимо детей, которые зовут меня «папа», матери, которая зовёт меня «сын», и жены, которая не скажу как меня зовёт.

В основе всей этой истории: русская литература, русские революционеры, русская музыка и русские полевые командиры. Ничего сложного и ничего нового.

Это вообще не стоит вопросов. Но если меня спросят ещё раз — я отвечу, мне не сложно.

Только не знаю с какого места начать — с Горького, с Джугашвили или с Моторолы.

Впрочем, когда меня сегодня с утра спросил младший сын, который занимается футболом, отчего на поле пацаны во время тренировок или игры всегда зовут друг друга по прозвищам, когда есть имена, я вспомнил другой ответ.

Кажется, эта привычка уходит в древнейшие времена, когда охотники и бойцы брали себе второе имя, чтоб отвести удар и спастись, пока демоны ищут не его, а кого-то другого.

Кажется, в этом тоже что-то есть.

«МК» в Нижнем Новгороде